Чако. Своя чужая война - Михаил Юрьевич Федоров

кризиса не хотелось никому. Им было проще выдворить "нансеновцев" из страны, даже если для этого придётся основательно потратиться. Ты же сам знаешь, Алёша, что после начала кризиса ни у кого из эмигрантов не было возможности устроиться на работу, хотя большинство имеет гражданские профессии. У твоего отца за плечами — экономический факультет, высшее образование, а много ли шансов устроиться в Бельгии или Франции на службу по этой специальности? Думаю, сам понимаешь, что вопрос риторический. А получать пособие по безработице — унизительно. Поэтому мы должны быть благодарны Парагваю, что эта страна нас приютила.

Алёша задумался:

— Вы знаете, Николай Петрович, а ведь вы правы. Для меня Франция и Бельгия так и не стали родными, хотя я прожил в этих странах почти всё время после того, как мы покинули Россию. Во Франции я пошёл в гимназию и закончил её. Правда, в университет поступить не успел, к сожалению. Но вот ощущения Родины мне Франция не дала. Она так и осталась для меня чужой. Не знаю уж, почему так вышло. Наверное, потому, что нам всё время там намекали, что мы не граждане, мы — второго сорта.

— Не только у тебя, Алёша, такие мысли. Мы там — чужие. И я сильно надеюсь, что станем своими в Парагвае. Особенно те, кто будет думать не только о личном благосостоянии, но и о пользе государства. Это ведь так по-русски:

Или, с поправкой на нынешнее время, — державная польза важнее, чем личная, даже если мы выбрали своей новой Родиной Парагвай. Мы сделали этот выбор осознанно, на том стоим и отступать не намерены. Уж прости, что так высокопарно. Генерал Беляев в Парагвае уже скоро десять лет, как. И имеет там значительный вес, особенно после того, как его экспедиция в Чако позволила создать карты этого района. Глядя на него, и к другим русским парагвайцы стали относиться благосклонно.

— Вы считаете, что…

— Извини, Алёша, перебью тебя. Это как ситуация с новообращённым: говорят, католик-неофит является большим католиком, чем сам папа римский. В этом есть своя логика. Как новый католик считает необходимым доказать, что он искренен в своём выборе, так и мы, поселившись в Парагвае, должны доказать местным жителям и властям, что приехали не только воспользоваться благами их страны, но и кое-что предложить взамен. Самое очевидное — это уважительное отношение к парагвайцам и их обычаям, а там…

Полковник присвистнул. Алёша понимающе кивнул:

— Понимаю. У них начинается война. А я занимался в спортивном обществе РОВСа[23] и кое-что умею. И не только стрелять. Я ещё вольную борьбу изучал. И был одним из лучших. Вы как считаете, вольная борьба нужна на фронте?

— Совсем не обязательно идти на войну. Можно помочь советом. В Парагвае сейчас не много грамотных офицеров. Да у них и армии-то, в сущности, нет. Несколько тысяч вооружённых людей — и всё.

— Наверное, для тех иностранцев, кто пойдёт на войну, Парагвай потом станет Родиной в полной мере.

— Наша Родина — Россия, — горько усмехнулся Керманов, — но ты попадёшь в Парагвай в юном возрасте. И для твоих детей, Алёша, эта страна будет уже настоящей Родиной. Женишься на местной девушке, а через поколение-другое твои потомки, скорее всего, забудут родной язык отца и деда.

— На ком бы я ни женился — мои дети всё равно будут знать русский язык, — горячо перебил его Алёша, — и сказки я им стану рассказывать про Колобка и про репку. А как постарше станут — про Илью Муромца и Бову-королевича. А Есенина и Пушкина они и сами читать смогут.

Он с воодушевлением продекламировал:

— Приятно слышать, — грустно ответил Керманов.

— Но всё равно Парагвай будет нашей второй Родиной, и я глубоко благодарен этой стране, что она пустила нас. Хотя Южную Америку кризис ведь тоже затронул.

Керманов кивнул в ответ:

— Да, Алёша, без Родины плохо. Есть, конечно, категория беспринципных авантюристов, которым неизвестно понятие Родины, но их ведь очень немного. А большинству нормальных людей нужно место, где сердце начинает биться чуть чаще, где милые сердцу белые берёзки или пыльные лопухи. Вот за эти пыльные лопухи человек и готов сражаться, не щадя своей жизни, они для каждого…

Полковник споткнулся, не находя нужных слов.

— Помнишь, Алёша: "И дым Отечества нам сладок и приятен"?

— Александр Сергеевич, — сказал Алёша.

— Да, Грибоедов. Что-то я сентиментальным стал. Старею, видимо.

— Вы хорошо сказали. Николай Петрович, — ответил Алёша. — Я так не умею.

— Спасибо.

Все присутствующие негромко обсуждали свои дела, не вмешиваясь в их разговор. Обычно в чаепитии участвовал и Олье, но сейчас он вышел в порт по корабельным делам. Когда отворилась дверь в ресторан, все решили, что это вернулся второй помощник, но на пороге стоял незнакомый усатый аргентинец в форме таможенника. Он оглядел эмигрантов и громко произнёс:

— Коронель[25]…

И замолчал, словно забыл, что он должен сказать дальше.

— Николай Петрович, это, кажется, к вам, — произнёс Алёша.

— Коронель Керманов, — наконец вспомнил таможенник, указывая рукой на выход.

Полковник встал и направился вслед за аргентинцем. Спустя пять минут он вернулся в сопровождении настоящего русского попа в рясе и с бородой едва не до пояса.

— Прошу знакомиться, — сказал Керманов, — отец Константин. Он договорился с властями, и под его честное слово нас пускают на берег.

Священник Константин Изразцов, давно проживая в Аргентине, имел большой вес в столичном обществе, и под его ответственность всех русских пустили в город. Последующие несколько дней будущие колонисты Парагвая имели свободный выход в город. Таможенники отнеслись к своим служебным обязанностям прохладно, совершенно не досматривая русских. Они лишь проверяли каждый вечер, все ли из сошедших на берег вернулись на "Салину".

Алёше запомнилась чрезвычайно удобная планировка, выгодно отличавшая аргентинскую столицу от старинных европейских городов, многие из которых происходили ещё из римских военных поселений и, будучи в начале своей истории крайне стеснёнными городскими стенами, имели предельно запутанную уличную систему, особенно в центральной части. Ночная жизнь, кипевшая в этом огромном городе, количество населения в котором уже перевалило за двухмиллионную отметку, ничем не уступала парижской.

В окружении отца Константина оказалось несколько человек, которые уехали в Парагвай раньше группы Керманова. Сейчас они возвращались в Европу и сидели в