Тарзан неукротимый. Тарзан Грозный. Тарзан и Золотой лев - Эдгар Райс Берроуз
– Подождите, – окликнул полковник. – Я пошлю офицера, чтобы провел вас через окопы.
Тарзан улыбнулся и шагнул в сторону. Когда он отходил от небольшой компании у штаба, он миновал какую-то хрупкую фигуру, закутанную в толстую офицерскую шинель. Воротник был поднят, козырек фуражки надвинут на самые глаза, но когда человек-обезьяна проходил мимо, свет костра на миг осветил лицо, показавшееся Тарзану смутно знакомым. Наверняка какой-нибудь офицер, с которым он встречался в Лондоне, решил он и двинулся своей дорогой через лагерь британцев и через британские окопы, так и не замеченный часовыми на постах.
Почти всю ночь он исследовал холмы вокруг Килиманджаро, интуитивно прокладывая путь в незнакомой местности: он догадывался, что найдет необходимое ему на лесных склонах чуть выше тех, по которым он путешествовал недавно в этой малознакомой ему части континента. За три часа до рассвета его чуткие ноздри подсказали, что где-то поблизости он обретет искомое, и тогда он забрался на высокое дерево и устроился поудобнее, чтобы поспать несколько часов.
Глава 4
Когда лев сыт
Куду, солнце, высоко поднялся в небеса, когда проснулся Тарзан. Человек-обезьяна потянулся, разминая могучие конечности, расчесал пальцами густые волосы, раскачался на ветке и легко соскользнул на землю. И тут же двинулся по тропе, которую и хотел найти, следуя на запах, доносившийся из глубокого оврага. Теперь он шел осторожно, потому что нос подсказал ему, что добыча уже близко, и вот, забравшись на низко нависавшую ветку, он поглядел сверху вниз на Хорту-кабана, окруженного множеством сородичей. Взяв лук и выбрав стрелу, Тарзан приложил древко к тетиве и, оттянув ее подальше, старательно прицелился в самого крупного из стада. В зубах человек-обезьяна сжимал еще несколько стрел, и, как только первая улетела, он тут же наживил следующую. Среди кабанов, не понимавших, откуда исходит опасность, моментально начался переполох. Сначала они замерли в недоумении, но затем заметались по сторонам, пока шестеро из стада не упали мертвыми или умирающими, и тогда, хрюкая и повизгивая хором, остальные бешено сорвались с места, быстро скрывшись в густом подлеске.
Тарзан спустился с дерева, добив тех, кто еще не умер, и принялся свежевать туши. Работая проворно и весьма умело, он не напевал себе под нос и не насвистывал, как это делает среднестатистический цивилизованный человек. Именно в подобных многочисленных мелочах он и отличался от других людей, и причиной тому, вероятно, была его жизнь в джунглях с самого младенчества. Звери в джунглях, среди которых он рос, бывают игривыми только в детстве и почти никогда – после. Его товарищи, человекообразные обезьяны, в особенности самцы, становились раздражительными и угрюмыми, достигая зрелого возраста. Жизнь была серьезным делом во время засушливых сезонов – каждому приходилось сражаться за свой кусок, а привычка, единожды сформированная, сохранялась на всю жизнь. Охота ради пропитания была повседневным тяжким трудом всех обитателей джунглей, а тяжкий труд – не то, к чему подходят с неуместной веселостью и исполняют легкомысленно. И потому любой работой Тарзан занимался серьезно, хотя и сохранил в себе то, что другие животные теряли, становясь старше: чувство юмора, которому он позволял проявиться, если пребывал в подходящем настроении. То был мрачноватый юмор, временами пугающий; но Тарзан был им вполне доволен.
Кроме того, если напевать или насвистывать, когда работаешь, сидя на земле, сосредоточиться невозможно. Тарзан же обладал способностью сосредотачивать на текущем деле все пять чувств. Сейчас он трудился, снимая шкуры с шести кабанов, и его глаза и пальцы действовали так, словно в целом мире не было ничего, кроме этих шести кабанов, зато его уши и нос старательно занимались кое-чем другим – первые исследовали лес вокруг, а последний втягивал в себя малейшее дуновение ветерка. Именно его нос первым обнаружил приближение Сабор-львицы, когда ветер на миг чуть изменил направление.
Так же ясно, как если бы он увидел ее глазами, Тарзан понял, что львица почуяла только что освежеванных кабанов и мгновенно двинулась по ветру в их сторону. Он знал, по концентрации львиного запаха в воздухе и скорости ветра, на каком она расстоянии и с какой стороны приближается к нему – со спины. Он уже заканчивал с последним кабаном и не торопился. Пять шкур лежали под рукой – он с самого начала аккуратно складывал их рядом, – а раскидистое дерево с низкими ветвями стояло прямо над ним.
Он даже не повернул головы, потому что львица еще не появилась в поле зрения, зато чуть больше насторожил уши, ожидая первого звука, который сообщит о ее приближении. Когда последняя шкура была снята, он встал. Теперь он слышал Сабор в кустах позади, но пока еще не слишком близко. Он с ленцой собрал все шесть шкур и одну тушу, и, когда львица показалась между стволами двух деревьев, он, раскачавшись, запрыгнул на ветки над головой. Развесив на одной из них шкуры, он удобно уселся на другой, прислонившись спиной к стволу, отрезал от захваченной с собой туши окорок и принялся утолять голод. Сабор, крадучись и ворча, вышла из-за кустов, бросила на человека-обезьяну настороженный взгляд, а затем накинулась на ближайшего освежеванного кабана.
Тарзан поглядел на нее сверху вниз и ухмыльнулся, вспомнив, как однажды спорил с прославленным охотником на крупную дичь, который уверял, будто царь зверей ест только то, что добыл сам. Тарзан знал лучше, поскольку ему доводилось видеть, как Нума и Сабор не гнушаются даже падалью.
Наполнив живот, человек-обезьяна принялся трудиться над шкурами – все, как одна, большие и крепкие. Первым делом он нарезал с них полоски в полдюйма шириной. Когда таких полосок набралось достаточно, он сшил ими вместе две шкуры, после чего пробил через каждые три-четыре дюйма дырки вдоль незашитого края. Пропустив еще один кожаный шнурок через эти дырки, он получил в результате большой мешок, который можно было затянуть. Точно так же он изготовил еще четыре подобных мешка, только поменьше, из четырех оставшихся шкур и оставил про запас несколько шнурков.
Покончив с делом, он метнул в Сабор большой сочный фрукт, припрятал остатки кабанины в развилке ветвей и, раскачиваясь на руках, отправился на юго-запад по среднему ярусу леса, унося свои пять мешков. Он пошел прямо к кромке лощины, в которой заточил Нуму-льва. Как можно осторожнее приблизившись к краю, он заглянул внутрь. Нумы нигде не было видно. Тарзан принюхался и прислушался. Он ничего не услышал, однако же знал, что Нума должен быть в пещере. Он понадеялся, что тот спит: главное сейчас,