Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века - Вильям Годвин

в эпоху нашего благословенного Спасителя, утверждать, «что нет воскресения, ни Ангела, ни духа»²³, и Господь допускал эту ложь ставленников преисподней для того, чтобы яростнее подвергнуть проклятию своих врагов. Тот, кто лицезрел удивительные чудеса, творимые ведьмами, или встречался с духами усопших, не сомневается во вмешательстве невидимых посредников в дела нашего тленного мира; если же дьяволы и видения существуют, то было бы в высшей степени неразумным отрицать существование Бога или чудес, совершенных Иисусом Христом. Их следовало считать доказательством Божественного соизволения на существование колдунов, некромантов и ведьм. Но Божественные законы не могут быть нашими законами. Господь мог допустить существование незримого зла, Его суждения безупречны, и Он мог приказать самому Вельзевулу: «Доселе дойдешь, и не перейдешь, и здесь предел надменным волным твоим»²⁴. Те же, на кого возложена забота о благоденствии человечества настоящем и грядущем, должны, насколько возможно, противостоять царству Сатаны. Власть ему дана лишь на время, и, если бы ее строго не ограничивали Господь и силы, находящиеся в Его распоряжении, Дьявол захватил бы все сущее и поверг бы прекрасную картину творения в первозданный хаос. Между Дьяволом и Богом идет бесконечная и вечная война, и отцы Церкви служат в ней божественными застрельщиками и военачальниками. Он добавил, что из всех преступлений, порожденных несовершенством человеческой природы, самым поразительным и самым ужасным является сговор с Дьяволом. Поразительно, как люди могут быть настолько ослеплены, чтобы вступать в союз с общепризнанным врагом человечества и обрекать свои души на вечное проклятие ради обладания краткосрочной и сомнительной властью. В это даже трудно было бы поверить, не будь это подкреплено столь сильными и непреодолимыми свидетельствами, как чудеса самого Иисуса Христа. Люди, которые добровольно обрекают себя на проклятие перед лицом Господа, заслуживают того, чтобы от них с ужасом отшатнулся весь род человеческий. Каждый встречный в силу обязательств, принятых при крещении, должен отвернуться от таких христопродавцев; тот же, кто уделяет им хоть малейшую долю хлеба, воды и заботы, сам становится соучастником их преступления. Инквизиция объявила особую вечную войну против таких людей и считает их преступление более тяжелым, дерзким и губительным, чем какой-либо другой вид ереси. Не сомневаясь, со своей стороны, в том, что я был одним из этих вредных и чудовищных нечестивцев, он призывал меня к добровольному раскаянию в своих злодеяниях и охотному преданию себя мукам и карам в этом мире, дабы попытаться спастись, если это еще возможно, от наказания за гробом.

Эти излияния инквизитора продолжались в течение трех допросов, которым меня подвергли вскоре после доставки в святую канцелярию. Я, со своей стороны, делал все возможное, чтобы опровергнуть возводимый на меня поклеп, доказать свою невиновность и смягчить жестокосердие своих притеснителей. Я заявил инквизитору, что, как бы сильны ни казались его доводы относительно ереси и сделок с дьяволом, для меня они не значат ровным счетом ничего. Я не был ни лютеранином, ни анабаптистом, ни некромантом, я не подрывал веры окружающих и не вступал в союз с князем тьмы. Я гордо и открыто потребовал, чтобы мне предъявили моих обвинителей. В свою очередь я поинтересовался у следователя, что же это за суд, который выносит смертные приговоры заключенным на основании тайных обвинений, выдвигаемых без какой-либо присяги? Он прервал меня. Он заявил, что я доставлен сюда не для порицания методов и приемов данного суда, что не подобает заключенному в целях защиты оскорблять своих судей и что подобное упрямство может быть расценено как отягчающее обстоятельство, что я обязан прямо и откровенно отвечать на предлагаемые мне вопросы. Отповедь инквизитора не достигла своей цели. Дух мой воспарил слишком высоко, чтобы его можно было обуздать таким образом; я твердо вознамерился приложить все силы души и истины, чтобы справедливо защитить себя. В суде инквизиции принято, чтобы заключенный сидел при допросе. Я вскочил.

— Ваш способ ведения следствия, — вскричал я, — насмешка над судом! Из ваших роковых застенков ни один человек не выходит оправданным. Как можно опровергнуть ваши подозрения, если вы с трудом даете возможность заключенному даже ознакомиться с ними? Если я должен распознать клевету, разве не следует мне ознакомиться со всей ее предысторией, узнать ее авторов и распространителей? Тогда, возможно, я смогу опровергнуть их измышления, показать всю безосновательность их предположений и обнажить низость их помыслов и нечистоту душ. Мне ничего не известно, и тем не менее от меня требуют сначала — чтобы я стал собственным обвинителем, а потом — чтобы я ответил на обвинения других. Лишь расследуя все увертки лжи, можно ее решительно уничтожить. Вы просите меня распутать паутину и требуете, чтобы я не прикасался к ней ни единым пальцем. Отстоять чистейшую невинность зачастую сложно, а иногда и невозможно, когда ей противостоит искусность злокозненной лжи или случайное стечение несчастливых обстоятельств. Но вы лишаете невинность того священного оружия, с помощью которого она только и может защищаться. Снабдите обвинение подробностями, всегда присущими реально происшедшим событиям, назовите обстоятельства места и времени, откажитесь от двусмысленностей и обобщений, за которыми вы прячетесь, и тогда, возможно только тогда, оно сможет быть победоносно опровергнуто. Вы задаете мне тысячу разнообразных, искусно сформулированных вопросов. Кем вы меня считаете? Я не глупец, чтобы поддаться обману; я не мальчик, чтобы запугиванием меня можно было вынудить к признанию. Оставьте свои низкие и недостойные приемы! Я не предоставлю вам никаких улик против себя. Если вам известно что-либо порочащее меня, открыто заявите это! Сообщите об этом, и я вам отвечу. Не пытайтесь состряпать ничтожное обвинение из тех слов, которые могут быть произнесены мною по причине усталости или оплошности. Стыд и позор! Да будет посрамлено ваше судопроизводство! Религия, поддерживаемая такими средствами, порочнее, чем атеизм. Цивилизация, основанная на деспотизме, ненавистнее и недостойнее, чем состояние варваров, в дикости блуждающих по лесам.

Неужто вы не чувствуете, что язык, которым я говорю сейчас с вами, является исключительной привилегией сознающего свою невинность? Выражаемое мною негодование — не искусственный гнев, старательно изображаемый с целью опровержения обвинения. Вы видите, что слова непосредственно слетают с моего языка, вы ощущаете их жар, сообщаемый честностью сердца. Имей я возможность спросить совет у друга, вероятно, он отговорил бы меня от такого поведения, сочтя его неблагоразумным. Руководствуйся я законами общепринятой рассудительности, я бы проявлял меньше пыла, меньше возмущения. Но я хочу испытать, не окрасит ли краска стыда щеки инквизитора.

Допрашивавший меня отец после бесплодных попыток прервать поток обвинений сменил манеру поведения и заговорил тоном, в корне противоположным тому, каким