За высоким плетнем - Виталий Александрович Закруткин

Он хорошо знал, что в эти самые мгновения десятки людей — вязальщицы, трактористы, комбайнеры, сортировщицы, подвозчики горючего, весовщики, возильщицы,— все, которых он видел и не видел, работают под раскаленным солнцем, безостановочно убирая созревшую рожь. Он знал, что один знойный день может иссушить колосья, и драгоценное зерно — плод тяжелого труда — посыплется на землю и пропадет.

На поворотах, переводя дыхание и сплевывая тягучую, горьковатую слюну, Федор смотрел на голубеющие меловыми плешинами холмы над Донцом, на притихшую под солнцем степь, на темную кугу у Лебяжьего озера, и радостное чувство сжимало его сердце, железной силой наполняло набрякшие пальцы и твердые мышцы рук.

Он видел по всей степи сизые дымки комбайнов, бегущие по дорогам телеги с зерном, спины и плечи подвигающихся вперед женщин-вязальщиц и вдруг всем сердцем ощутил спокойную и великую силу человеческого единения. Протирая мокрой ладонью залитые потом глаза, он словно увидел, как там, далеко, за голубыми холмами Донца, за ровным степным горизонтом, за лесами и озерами, в этот самый день и в этот час тысячи тысяч людей, которых он, Федор Максимов, никогда не узнает, делают то же самое дело, неимоверно трудное, неимоверно большое,— нужное всем людям.

И он каждой кровинкой усталого тела ощущал радость общего труда и понимал, что плоды этого труда нужны и племяннику Андрюшке, и старичку в клеенчатом дождевике, тому самому строгому старичку, с которым он ехал на пароходе, и Кате Акентьевой, и Епишке Кульгачу, и командиру полка, и неисчислимому множеству людей, которые живут, рождаются и будут жить и рождаться на этой тучной, веселой, залитой теплом земле.

Солнце было еще довольно высоко, когда Вася на повороте закричал Федору:

— Кончаем загон! На два круга осталось! Может, отдохнем?

— Нет, давай уж кончать, Вася, лучше пораньше выпряжем да пойдем к озеру искупаемся! — тяжело дыша, ответил Федор.

Последний заход лобогрейка шла в четверть косы, начисто сбривая узкую полоску ржи. Умаявшийся Федор лениво ворочал вилы и почти без усилий смахивал с площадки тощие валочки. И когда, наконец, Вася остановил на дороге коней и, разминая затекшие ноги, подошел к Федору, перед ними во всю ширь открылось чистое, только что скошенное поле. Озаренное мягкими красноватыми лучами предзакатного солнца, оно лежало, источая крепкий запах чуть увядающих срезанных трав, обнажив суслячьи норы, темные кротовьи холмики, и на нем, на этом неоглядном поле, отбрасывая длинные тени, высились копны убранной ржи.

Заканчивая работу над последней линией валков, вязальщицы подвигались к тому месту, где стояла лобогрейка. Пять девушек, ловко сворачивая соломенные, смешанные с травой перевясла, довязывали снопы, а шестая — худощавая маленькая женщина с синим венком клевера на седеющей голове, медленно шла сбоку, сложив руки на груди так, точно она укачивала ребенка. Федор признал в этой женщине тетку Марфу, свою родственницу, муж которой погиб в самом начале войны.

— Здравствуйте, тетя! — еще издали закричал Федор и пошел навстречу вязальщицам.— Я и не знал, что вы, тетя, работаете в этой бригаде. Целый день косил и не знал.

— А я знала, Федюшка,— ласково ответила женщина,— знала, да не хотела тебе мешать. Подойду, думаю, вечером, а то ему не до меня теперь.

Федор хотел обнять ее и удивился тому, что она, заметив его движение, боязливо повернулась к нему боком.

— Чего вы? — спросил он, отступая.

— Гляди, подавишь,— засмеялась тетка Марфа и, подняв ладонь правой руки, показала ему двух маленьких, лежащих на ее руке птенцов деркача.

Покрытые темным пухом, на котором только стали пробиваться нежные серые перышки, доверчиво уткнув подмышку женщине глазастые головы, деркачата спокойно лежали на ее голой исцарапанной руке, изредка издавая тоненький писк.

— Яшка Миронов лобогрейкой порвал деркачиное гнездо,— поглаживая птенцов, сказала Марфа,— да так прихватил, что деркачиху пополам косой перерезал. Я и забрала птенцов, чтоб не пропали. Выкормим их дома, а как подрастут — нехай летят...

— Пошли на озеро, Федор Тимофеевич,— нетерпеливо перебил Вася,— у меня уже мочи нет, да и коней надо искупать.

— Да ведь кони в поту, горячие, куда ж ты их в воду гнать будешь?

— А мы поедем до озера шажком, они дорогою охолонут.

— Ну, ладно, давай!

— Езжайте, ребята,— вмешалась тетка Марфа,— покель вы будете купаться, поварихи наши ужин сготовят, как раз к ужину поспеете.

Они быстро выпрягли коней, и Федор, как был, полуголый, в запыленных сапогах, вскочил на горбоносую тонконогую кобылу и, слегка сдерживая ее волосяным чумбуром, поехал следом за Васей. Его все еще не покидало то радостное ощущение человеческой общности, которое он испытывал, работая на лобогрейке, и он ехал, жадно вдыхая остывающий воздух вечерней степи, всматриваясь в длинные ряды только что сложенных копен и думая об отце.

«Батя не может остаться глухим и слепым к этой красоте,— думал он,— вот так выйдет со мной на работу раз-другой — и все пойдет хорошо... Не будет же он срамить на старости лет себя и нас...»

И когда на озере Федор разделся догола и кинулся в воду, его охватило такое буйное озорство, что он толкнул плавающего сбоку Васю, дернул его за ногу, и они, схватившись друг с другом, разбрызгивая воду, крича, завозились, как две большие рыбы.

Потом они завели в озеро кобыл и стали смывать с них подсохшие белые от соли натеки пота.

Отжимая воду с лоснящегося конского крупа, Вася смущенно спросил Федора:

— А ты как, Федор Тимофеевич, зятем меня назвал? Может, в шутку или Паня чего тебе говорила?

— Слухом земля полнится, Вася! — отозвался Федор.— Да и сестра мне, конечно, про все дела рассказала.

Вася вздохнул:

— Ничего из этого не получается.

— Ладно, Вася, не журись,— усмехнулся Федор,— авось, придет день, мы еще на свадьбе у тебя погуляем...

Искупав коней, они оделись и поскакали к вагончику полевого стана, где уже горели два костра и собрались на ужин все колхозники, работающие на Песках.

Среди трех десятков мужчин и женщин, лежащих или расхаживающих вокруг костров, Федор не увидел отца. Пламя освещало утомленные лица людей, они почти ни о чем не говорили, дожидаясь ужина. Только под близкой копной, где разместились девушки, слышался веселый смех да чей-то голос гудел возле волового стада.

Федор походил между копнами, разыскивая Катю, но ее тоже