За высоким плетнем - Виталий Александрович Закруткин

Отсутствие Тимофея Степановича встревожило Федора. «Неужто отец ушел домой, не сказав ни слова? — подумал он.— А ведь я, кажись, не видел его с самого утра».

Уже возвратившись к кострам, Федор встретил Катю. Он понял, что она разыскивала его, потому что сопровождающие ее две девушки, как только встретились с ним, убежали, оставив их одних.

Катя протянула ему тщательно сложенную сорочку:

— Надень, девчата наши в озере постирали.

Пока Федор одевался, Катя дожидалась, стоя неподалеку и рассказывая ему о том, сколько скосили и смолотили ржи.

— Только одни лобогрейки убрали двадцать девять га,— сказала она,— а ты больше всех...

— Из-под комбайна много зерна навеяли? — спросил он, думая, что Катя, говоря о работе сортировщиц, скажет и об отце.

Но она ни одним словом не упомянула о Тимофее Степановиче.

— Завтра будем все готовое зерно отправлять баркасами на элеватор,— объяснила Катя,— тонны три девчата навеяли, я уже послала за мешками...

Пока они шли к кострам, Федор несколько раз хотел спросить об отце, но непонятное чувство останавливало его; в этом чувстве были и жалость к старику, и обида на него, и горечь, и стыд.

«Да, должно быть, он просто сбежал с поля,— со злостью подумал Федор,— сбежал и укрылся за своим проклятым плетнем. Ни людей, ни меня не постыдился, бросил на току сортировку и ушел...»

Из группы девушек, лежащих у копны, отделилась Паня и подбежала к Федору.

— Ты ночевать домой пойдешь, Федя? — спросила она.

Он остановился, поглядывая то на Катю, то на сестру:

— А ты?

— Я тут буду,— сказала Паня,— нам завтра осталось работы до полдня. Будем начинать на рассвете.

Федор покосился на стоящую сбоку Катю и хмуро спросил, надеясь на то, что сестра рассеет его тревожные сомнения:

— А где батя?

— Они еще в обед домой пошли, и я их больше не видела.

Повернувшись к Кате, Федор бросил с едкой насмешкой:

— Как же ты, бригадир, не остановила его? Или у тебя тут дюже много рабочих рук?

— Тимофей Степанович ко мне не подходил,— сказала Катя,— он поработал возле веялки до обеда, а потом объявил девчатам, что за него, дескать, сын работает.

— Как — за него? — не понял Федор.

— Так и объяснил: «За меня Федя на лобогрейке работает».

Федор вспыхнул:

— Я за себя работать пошел, а не за него. Понятно? За себя!

Сплюнув, он зашагал к кострам, и обе девушки, тихонько переговариваясь, пошли за ним...

Два длинных, выкопанных прямо в земле очага были окутаны багровым дымом, и в дыму чернели огромные котлы. Около них, вместе с поварихой, уже суетилась и тетка Марфа. На ней была повязана чистая белая косынка, а на темной исподнице розовел новый фартук. Федор удивился тому, как быстро эта пожилая женщина успела переодеться после работы и как ловко она, помогая дородной неподвижной кухарке.

Выбрав место подальше от костра, Федор прилег на землю рядом с высоким седоусым стариком, который лежал на постеленном на стерне мешке и молчаливо дымил махорочной скруткой.

— Холодной воды дожидаются,— буркнул он в сторону Федора,— без воды ужинать не хотят.

— Разве в бригаде нет воды? — удивился Федор.

— Вода-то есть, да теплая, навроде коровьего пойла. Бочку-то двенадцать километров из станицы везли. Тут любая вода согреется. А людям, известно, после работы холодной воды хочется, вот и ждут.

— А чего ждать-то? Пока довезут, опять согреется.

Седоусый колхозник снял солдатскую фуражку, вытер ладонью запотевшую лысину и усмехнулся:

— Есть тут у нас один дедок, Макарычем прозывается. Может, слыхал? Ну дак энтот Макарыч грозился на Песках воду добыть. Выпряг мерина из возилки и подался на разведку. Я, говорит, к ужину холодной воды привезу, чтоб рабочим людям, значит, удовольствие сделать.

— Привезет? — позевывая, спросил Федор.

Старик хмыкнул в усы:

— Иде там привезет? Тут, на Песках, воды сроду не было. Только народ мутит.

Но, оказывается, угрюмый старик ошибся. Пастух Макарыч, веселый дедок в женской кацавейке, вскоре привез полную бочку отличной родниковой воды. Измазанный песком и грязью, мокрый с головы до ног, он восседал верхом на бочке и кричал издали:

— Навались, люди добрые! Не вода, а прямо брага! Холодная, как лед. Весь вечер копать пришлось, а все ж таки докопался — цельный родник забил. Председатель обещался сруб на энтом месте поставить, колодец оборудовать.

Люди бросились к бочке с ведрами, кружками, кувшинами, флягами, загрохотали жестью, загудели. Со всех сторон раздались оживленные голоса, смех, шутки.

Наблюдая за Макарычем, озаренным светом костра, Федор видел, каким счастьем сияли подслеповатые глаза старика и как он вертелся, сидя верхом на бочке.

— Видали?! — кричал Макарыч.— Теперича все пьют, а когда дед сбирался родник искать, то ему проходу не давали, зубы скалили, брехуном обозвали.

Напившийся доотвала Епишка Кульгач, потрясая здоровенной кружкой, пытался влезть на бочку, чтобы обнять Макарыча, нарочито шатался, икал и, смешно подкатывая озорные глаза, кричал:

— Граждане! Товарищи! У энтой воде хмель есть! Ей-богу, есть! Не меньше двадцати градусов. Макарыч винный родник отыскал, а вино будет называться портквейн, бо Макарыч у ем портки свои полоскал!

— Заткнись, оглашенный! — огрызался Макарыч.

Но Епишку трудно было остановить. Мгновенно изменив вид, он повернул фуражку козырьком назад, изобразил на смуглом подвижном лице жеманство чуть подвыпившей барышни и запищал под общий хохот:

— А теперь налейте мне из другого крантика. У Макарыча два сорта вина есть. Другой сорт называется херес....

Тетка Марфа шлепнула Епишку по губам и закричала хохочущим людям:

— Ступайте ужинать. Уже луна всходит, а вы лясы точите! Завтра бригадир всех чисто до света побудит!

На земле, неподалеку от очагов, были расстелены брезенты и постиранные в озере мешки. На них кухарка разложила миски, деревянные ложки, горки нарезанного хлеба, связки лука и красного перца. Со смехом и шутками люди расселись вокруг — старики поближе к кострам, молодежь туда, где потемнее. В мисках задымилась пахучая, заправленная свежими помидорами уха.

Искоса поглядывая в ту сторону, где между девушками сидела Катя, Федор присел рядом с Макарычем и