За высоким плетнем - Виталий Александрович Закруткин

— Ежели человек для других постарается, он все может сделать,— говорил ему аппетитно отхлебывающий уху Макарыч,— нынче ты людям доброе дело сделаешь, а завтра они тебе подмогу дадут... А есть и такие, что следком за тобой пойдут.

Дернув плечом в сторону тучной кухарки, Макарыч с таинственным видом нагнулся к Федору:

— Вот, к примеру, сказать, ты нашу куховарку знаешь?

— Нет, не знаю,— сознался Федор,— не помню что-то...

— Ты, брат, не пужайся того, что она толстая навроде водовозной бочки, энто у нее от болезни. Из Украины она беженка. Еще в войну до нас добегла да тут и осталась. Двое сынов у нее под Будапештом побиты, дочка немцами угнана без следа. Старуха у нас лучшей ударницей в бригаде считается, а вреднющая баба, другой такой и не сыщешь!

— Почему? — спросил Федор.

Вместо ответа Макарыч вытащил из миски разваренного карася.

— Видал? Энто все Настасья Марковна добывала, куховарка наша. Продукты она в правлении получила — муку там, крупу всякую, картошку, масло. Продуктов ей дали столько, что можно цельный полк накормить. А ей, значит, Настасье Марковне, хребтится перевыполнение плана иметь, чтоб люди ко всему еще и рыбки покушали. Она и заходилась на озере карасей да ершей ловить. Цельное утро ловила. Люди еще спят, а она, Настасья Марковна, толстая энта бабка, рыбу для бригады по своему почину ловит... Сама чуть свет встала да еще, как свекруха, двоих девчат разбудила. Энто она все по моему образцу действует, инициативу у меня перехватывает. Вредная баба!

Федор слушал словоохотливого Макарыча, всматривался в темные обветренные лица колхозников, ел жирную, чуть пропахшую дымком уху.

Оглянувшись, он заметил, что на стане появился председатель Тихон Иванович, который приехал на линейке, поздоровался с людьми и уселся в сторонке с Катей Акентьевой.

Мало-помалу от костров ушли сначала девчата и парни, а потом разбрелись и старики. Одни легли под возами и копнами, подстелив свежую солому и накрывшись стеганками, другие отправились к тракторному вагончику, третьи соорудили себе шалаши из снопов и прикурнули, закрытые со всех сторон пахучей, только что скошенной рожью. Через час весь полевой стан спал.

Над степью спокойно сияла красноватая луна; холодная роса пала на стерню; неумолчно, задумчиво-протяжно стрекотали звонкие сверчки.

Федор поднялся и, радуясь тому, что под видом разговора с председателем можно побыть с Катей, привычным движением оправил гимнастерку и подошел к снопам, на которых сидели Тихон Иванович и Катя.

— Значит, вы, товарищ Максимов, сегодня рекорд побили? — сказал председатель.— Спасибо вам за помощь, мне уже колхозники про вас говорили: деловой, говорят, человек.

Он задумчиво поиграл кинутой на колени фуражкой и спросил:

— А чего ж вы в правление не зашли, как обещались?

— Решил лучше в бригаду пойти да поработать,— ответил Федор,— а потом я знал, что вы будете здесь...

Посмотрев на него, Катя поднялась и сказала:

— Я пойду.

Федор взял ее за руку:

— Ничего, посидите, у меня никаких секретов нет.— И, повернувшись к Тихону Ивановичу, промолвил нерешительно: — Я об отце хотел спросить... насчет его работы и всего такого...

— Спрашивайте,— насторожился председатель.

Катя, слегка отстраняясь от Федора, присела на снопы.

— Вот приехал я в станицу,— подыскивая слова, заговорил Федор,— и сдается мне, что отец мой живет не так, как нужно... Еще на пароходе мне про него говорили: на свою, дескать, стежку гнет, а стежка, мол, эта по глухим сторонам кривуляет...

— Д-да,— осторожно вставил председатель,— это, конечно, правильно.

Хитроватые, глубоко сидящие глаза Тихона Ивановича, казалось, ощупывали Федора с ног до головы, а выражение морщинистого лица оставалось напряженно-выжидательным, таким, словно председатель собирался сказать: «Ну, ну... что же дальше? Начнешь под защиту брать своего папашу?»

— Так вот я и хотел поговорить,— продолжал Федор, не глядя на Катю.— Сегодня, должен сказать, бригадир Акентьева поставила отца к сортировке, а он еще в обед ушел домой. Куда ж это годится?

— Да...

— Я говорил с ним вчерась.— Федор прищурился.— Так он вас попрекает, товарищ председатель. Плохо, говорит, хозяйничаете... Руки, говорит, опускаются и работать не хочется. Да и обижается он на вас за что-то.

Федор ожидал, что председатель будет возражать, но тот, к его удивлению, задумчиво почесал лобастую лысеющую голову и сказал с сожалением:

— Может, и плохо мы хозяйничаем, да и неполадков хоть отбавляй... Но надо вам сказать: почти все у нас в колхозе работают на совесть.

Тихон Иванович сумрачно сдвинул густые брови, вздохнул: видимо, ему жалко было огорчать Федора, и он сказал уклончиво:

— А с вашим папашей, действительно, неладно получается, товарищ Максимов. Мы уговаривали его, просили, стыдили на колхозном собрании, да ничего не вышло. Дюже крепкие корешки пустил он в своей усадьбе, и ничем его не прошибешь. А самое главное то, что в станице не один такой есть, как ваш папаша. У нас их зовут сусликами, потому что они в свои усадебные норы ушли, трудностей испужались после войны и руки опустили. Называются колхозниками, в артели состоят, а вы поглядите, как они работают! В бригаду выходят три раза в год, хоть на аркане их тащи,— горе, а не колхозники!

Тихон Иванович осторожно кашлянул в кулак:

— Зато полюбуйтесь ихней работой в личных усадьбах! День и ночь копаются, прямо-таки севооборот завели, год пшеницу сеют, на другой год картошку или подсолнухи. Продукцию свою в город возят и по высоким ценам на базарах сбывают, а на колхозную работу, как говорится, ноль внимания. Прямые суслики!

Тронув Федора за рукав, председатель повел плечом, указывая на залитое мягким светом луны скошенное поле:

— Видали? Она вроде и чистая нива наша, а по ней то тут, то там суслячьи норы чернеют. Вроде и немного их, и вреда они большого как будто не принесут, а попробуйте только дать им волю!

Он помолчал и в недоумении пожал плечами:

— Не понимаю я таких людей, как ваш папаша. Хоть убей меня — не понимаю! Оно, может, было бы еще понятно, ежели бы, скажем, колхозники у нас на сегодняшний день плохо жили. Ну тогда, ясное дело, можно бы такой суслячий курс понять. А то ж нет! Колхозники сейчас в станице живут не хуже, а некоторые куда лучше вашего папаши! Военные годы мы уже пережили, и жизнь наша иной стала, чем, допустим, в