Нарния 1-3 - Клайв Стейплз Льюис

— Вот как ты думаешь? — сказал Дигори. — Это потому, что ты девчонка. Девчонки никогда ничего не хотят узнать по-настоящему, им бы только сплетничать да нести всякий вздор про тех, кто занимается серьезным делом.

— Когда ты сейчас это говорил, ты выглядел точь-в-точь, как твой дядя, — хмыкнула Полли.

— Почему ты все время отклоняешься от сути дела? — закричал Дигори. — Мы говорили о том, что…

— Как это похоже на мужчин! — сказала Полли очень взрослым тоном и тут же поспешно прибавила своим настоящим голосом: — Только попробуй сказать, что я как все женщины, — сразу увидишь, что я царапаюсь, как кошка!

— Мне бы в голову не пришло назвать такую козявку женщиной, — с самым надменным видом произнес Дигори.

— Это кто здесь козявка — не я ли? — спросила по-настоящему разъярившаяся Полли. — Ну что ж, теперь тебе больше не придется беспокоиться за эту козявку. Я ухожу. Я и так слишком задержалась в этом месте. И слишком долго пробыла с тобою — мерзкая, самодовольная, тупая свинья!

— Сама такая! — крикнул Дигори тоном даже более гадким, чем намеревался, потому что увидел, как рука Полли тянется к левому карману, в котором у нее лежало желтое кольцо.

У меня нет оправданий тому, что он сделал в следующее мгновение, — разве только то, что впоследствии он раскаивался в этом (как бывает в таких случаях с большинством людей). Прежде чем рука Полли дотянулась до кармана, он быстро наклонился, сильно схватил ее за запястье, а потом, не давая девочке опомниться, взял молоточек и ударил им по колокольчику — нанес один-единственный легкий, ловкий удар. После чего он отпустил Полли, и они упали на пол по обе стороны колонны, тяжело дыша и глядя друг на друга. Полли заплакала — но не от страха, нет, и не потому, что Дигори сделал ей больно (он действительно очень грубо обошелся с нею), — а потому, что ее обуял неистовый гнев. Но не прошло и двух секунд, как началось такое, что заставило их забыть — и надолго — свою ссору.

Как только Дигори ударил по колокольчику, тот зазвенел, да так мелодично, что этого не опишешь, но совсем негромко. И вместо того, чтобы вскоре затихнуть, он продолжал звенеть, и чем дальше, тем громче, и уже через минуту звучал вдвое громче, чем сначала. А вскоре звон усилился настолько, что дети, если б вздумали заговорить, не расслышали бы друг друга. Правда, им и в голову не пришло говорить — они неподвижно стояли, глядя друг на друга, приоткрыв рты. Колокольчик звучал громко, что они не услышали бы друг друга, если бы даже начали кричать. А звон все нарастал, по-прежнему на одной ноте, очень мелодичный, но несмолкаемый, и теперь в этой сладкой мелодичности было уже и нечто ужасное. Так продолжалось до тех пор, пока все вокруг не задрожало: и воздух, и каменный пол у них под ногами. Затем к звону начал примешиваться и другой звук — смутный и губительный, напоминавший вначале гудок дальнего поезда, а потом — треск поваленного дерева. И они услышали, как где-то недалеко на землю гулко упало что-то очень тяжелое. И вдруг с резким сотрясением, грохотом и воздушной волной, которая едва не сбила их с ног, в дальнем конце комнаты обрушилась кровля — почти четверть всего потолка. Стены затряслись, со всех сторон начали падать огромные каменные глыбы. И тут колокольчик смолк. Ветер, ворвавшийся в подвал, вымел прочь облако пыли. Снова стало тихо.

Они так и не узнали, почему рухнул потолок — то ли так должна была подействовать магия, то ли звон колокольчика, столько времени продолжавшийся на одной ноте, вызвал вибрацию, которой не могли выдержать обветшавшие стены.

— Ну, теперь ты доволен? — спросила Полли.

— Хорошо уже то, что все кончилось, — ответил Дигори.

Оба они были уверены, что опасность миновала, — и за всю свою жизнь никогда не были так далеки от истины.

самая дальняя в ряду из фигур, облаченная в роскошные одеяния, — та самая женщина, которая недавно показалась Дигори столь прекрасной. Когда она встала, то оказалась даже выше, чем они думали. И теперь не только облачение и корона, но блеск глаз и изгиб губ говорили, что она — великая королева. Итак, эта женщина оглядела комнату, увидела все разрушения, потом детей у колонны, но по выражению ее лица нельзя было понять, удивлена она или нет. Затем, спустившись с трона, королева широкими, стремительными шагами двинулась вперед.

— Кто разбудил меня? Кто разрушил чары? — спросила она.

— Кажется, это я, — ответил Дигори.

— Ты?! — воскликнула королева и положила свою белоснежную, прекрасную ладонь ему на плечо, но Дигори почувствовал крепкую хватку стальных клещей. — Но ты же всего-навсего ребенок, притом самый обыкновенный ребенок! Любому ясно, что в твоих жилах нет ни капли не то что королевской, но просто благородной крови! Как случилось, что ты отважился войти в этот дом?

— Мы попали сюда из другого мира. При помощи магии, — сказала Полли, которая сочла, что пора бы королеве обратить внимание и на нее, а не только на Дигори.

— Это правда? — спросила королева, по-прежнему глядя только на Дигори и не удостоив Полли даже мимолетным взглядом.

— Да, — сказал он.

Тогда королева взялась другой рукой за его подбородок и подняла голову так, чтобы лучше видеть его лицо; Дигори пытался сначала тоже смотреть ей в лицо, но вскоре ему пришлось отвести взгляд. Было в ней что-то подавляющее его волю. Она пристально и без всякого стеснения рассматривала его с минуту, а потом сказала:

— Ты не чародей. Нет на тебе метки, говорящей об этом. Ты, наверно, только слуга чародея. Тебя привело сюда волшебное искусство другого.

— Моего дяди Эндрю, — сказал Дигори.

И в этот самый момент где-то совсем рядом, хотя и не в самой комнате, что-то затрещало, потом загрохотало, потом заревели