Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века - Вильям Годвин

предвосхитил описанную М. Хайдеггером в лекции «Что такое метафизика?» (1929) способность Ничто даровать такую трансгредиентную (вненаходимую) по отношению к бытию позицию, которая позволяет объективировать «ускользающее» сущее: «В светлой ночи ужасающего Ничто впервые происходит простейшее раскрытие сущего как такового: раскрывается, что оно есть сущее, а не Ничто». И далее: «Тем самым ответ на вопрос о Ничто получен. Ничто — не предмет, ни вообще что-либо сущее. Оно не встречается ни само по себе, ни пообок от сущего наподобие приложения к нему. Ничто есть условие возможности раскрытия сущего как такового для человеческого бьггия»[54].

«Могущество» и связанное с ним «бессмертие» — триумфальное обретение вечной молодости, которую, мнилось Сен-Леону, он выстрадал как воздаяние за выпавшие на его долю испытания, — обернулись унизительной ролью Агасфера, лишившего себя жизненно необходимой доли «участия в делах мира» (Гете). Ему приходится расстаться со своей так и не проявившейся индивидуальностью, даруемой каждому релевантностью его «ситуации».

Вместе с образом зловещего старца в жизнь Сен-Леона вторгаются все противящиеся самообретению человека антиисторические фантомы, принимающие облик притеснений и зверств испанской инквизиции (от которых протестантская Англия избавилась в Реформацию, ликвидировав на своей территории католические монастыри), предвзятых допросов, пыток одиночеством в тюремных застенках, доносительства, сыска, непомерных аппетитов иезуитизма, борьбы ортодоксов католицизма с «ересями» лютеранства, кальвинизма, диссиденства и др., а последних — друг с другом, всё, что будет унаследовано и развито Мэтью-рином в его романе «Мельмот-скиталец».

Выпавший из истории Сен-Леон скитается по Европе как беспокойный дух, живет под пустыми псевдонимами, величаясь то Буасморандо, то мосье Вальмиром, то армянским купцом. Поэтому выстраданное в подземельях вальядолидской инквизиции решение возвратиться в историю для посильного «соучастия в рамках своей ситуации» (Ясперс), решение, забросившее его в Венгрию во имя гуманной цели усмирения пылающей на ее территории многолетней грабительской войны между Турцией и Австрией, превращает его не в «благодетеля народа», а в подозрительного авантюриста, вынужденного оправдываться перед политиканствующим пашой Музафер-беем и искать союза с маниакальным мизантропом Бетлемом Габором. Внеисторичность Сен-Леона ставит его в зависимость от тех сил зла, противодействовать которым способен лишь тот, кому достало мужества и ответственности выбрать себя в истории. Впечатляющие и поучительные эпизоды скитальческой участи Сен-Леона развенчивают как «правду» об эмпирическом человеке сенсуализма, так и «правду» об абстрактном человеке рационализма — «человеке вообще». Драматическая встреча Сен-Леона с Шарлем, 32-летним полководцем, оказавшимся «взрослее» (в прямом и переносном смысле) своего вечно юного и потому вечно незрелого отца, проясняет великую драму бытия и сознания, которая делает сына, вовлеченного в дела своего времени, невосприимчивым к тому, что очевидно для его лишенного самобытия отца, скорбно взирающего на затянувшуюся кровопролитную войну «креста» и «полумесяца» как на бессмысленное самоуничтожение народов.

Терминальный опыт Сен-Леона, явивший ему смысл тяготеющего над ним проклятия («Упаси вас Бог последовать моему примеру и овладеть философским камнем»), очерчивает границы ответственности всякого экзистенциального опыта. Неотменяемая конкретика его здесь и теперь бытия (Dasein) вменяет ему в обязанность поверять ближайшие цели малого исторического времени всемирно-историческими целями становления. Таков трансцендентальный смысл судьбы Сен-Леона, о которой Годвин-художник, направляемый бодрствующей в нем интуицией, поведал своим современникам, а через них и нам — людям начала

^Хайдеггер М. Время и бытие: Статьи и выступления. М., 1933. С. 22—23.

третьего тысячелетия. Вдумываясь в трагедию Сен-Леона, мы заново постигаем трагическую правду о «мыслящем тростнике» (Паскаль), пребывающем в продуктивном напряжении диалога между идеалом абсолютной свободы и действительностью абсолютной необходимости «созревать до соучастия в рамках своей ситуации» (Ясперс).

Таким видится нам место «готического» романа в истории культуры. Ведь не тщеславное стремление любой ценой заворожить читателя и не больная фантазия его авторов задавали им такие немыслимые сюжеты. Об онтологическом генезисе этих апокалиптических образов остроумно высказался Гейне в связи с творчеством Гофмана: «Привидения кивали ему из каждого китайского чайника, из каждого берлинского парика; это был чародей, превращавший людей в диких зверей, а последних — в советников прусского короля; он способен был вызывать мертвецов из могил, но сама жизнь отталкивала его от себя как мрачное привидение»*.

Непостижимость «бесовствующей жизни» ставила авторов «готических» романов перед фактом девальвации принятых форм познания, побуждая к построению таких гносеологических моделей, которые открывали бы перед человеком перспективу диалога с исторической изменчивостью — результатом его труда по самообретению в Истории.

А.П. Бондарев

Приводимый ниже отрывок из труда, озаглавленного «Hermippus Redivivus» («Гермипий Воскресший»), якобы принадлежащего перу покойного доктора Джона Кемпбелла ², стал первым толчком для написания этого произведения:

«В 1687 году в Венеции произошел странный случай, наделавший много шуму и не заслуживающий, как мне кажется, забвения. Всем, знакомым с этим городом, хорошо известно, как свободно и непринужденно чувствует себя там всякий, умеющий хорошо зарекомендовать себя; а потому неудивительно, что незнакомец представительного вида, скрывавшийся под именем синьора Гуальди, был допущен в самое высокое общество, хотя никто не знал, кто он и чем занимается. Он пробыл в Венеции только несколько месяцев, но за это время окружающие отметили в его поведении три особенности. Первая заключалась в том, что он владел небольшой коллекцией прекрасных картин, которую с готовностью показывал всем желающим; вторая — в том, что он прекрасно разбирался во всех искусствах и науках и говорил на любую тему с такой легкостью и красноречием, что поражал всех, кто его слышал; и в-третьих, было замечено, что он никогда не писал и не получал писем, никогда не нуждался в кредитах, не выписывал векселей, но за все расплачивался звонкой монетой и жил в достатке, хотя и без лишней роскоши.

Однажды этот джентльмен повстречался в кофейне с венецианским дворянином, который прекрасно разбирался в живописи, — тот был наслышан о коллекции синьора Гуальди и очень вежливо выразил пожелание увидеть ее, на что тут же получил согласие. После завершения осмотра, когда венецианец выразил синьору Гуальди свое удовлетворение увиденным, сообщив, что никогда прежде не встречал, учитывая число представленных картин, собрания прекраснее, его взгляд случайно упал на дверь комнаты, где висел портрет незнакомца. “Это ваш портрет, сударь?” — говорит он синьору Гуальди, на что тот отвечает лишь низким поклоном. “Вы выглядите как человек пятидесяти лет, — продолжает венецианец, — а между тем мне известно, что портрет сей — кисти Тициана, который скончался сто тридцать лет тому назад; как такое возможно?” —