Брунгильда, или Образ без прикрас - Герберт Уэллс
— А, это! — сказал мистер Блэтч и сначала уронил очки, потом помахал ими. — Да, я понял. Качество, плодовитость, постоянный интерес. Такие вещи делают из меня, можно сказать, немного мистика. Это выходит за рамки бизнеса. Нужно быть всегда одним и тем же и всегда новым, давать читателям ровно то, чего они ждут, — с малой долей сюрприза всякий раз… Но это, знаете ли, врожденное. Ни один человек, как сказано в Библии, не может заботой прибавить себе роста[25]… или репутации. Нет. И похож ли нынешний литературный процесс на то, что было прежде? Может, вообще не будет больше великих имен. Вы сейчас на досуге пишете литературную критику? Не считая Филис Пельме и тому подобных… ну, эпидемий… видите кого-то действительно подающего надежды? Кого-то с потенциалом остаться в истории надолго?
Мистер Дворкиц сделал вид, что призадумался, и покачал головой. Его нисколько не интересовал никто, кроме него самого, кто мог бы подавать надежды.
— Вот этот новый человек, Альфред Пестрикс. Он долго продержится?
— Я не прочел у него ни строчки. Говорят, у его прозы — грубая сила. Не мне судить.
— Я вижу его имя в рекламе. Он точно получает рекламу.
— И продается. Продается хорошо.
— Каждый раз?
— Пока что.
— Я ничего не знаю об этом Альфреде Пестриксе, но позвольте мне верить, что и ныне, как прежде, Великие имена — относительно столь же великие, как Скотт, Диккенс и Толстой в прошлом, — все же будут возникать. Только, видите ли, мой дорогой Блэтч, и это подводит меня к тому, что у меня на уме, — масштаб операций иной, и операции должны быть более продуманными, более сложными, более широко спланированными. Например, пересечение аудиторий в Британии и в Америке…
— Вы могли бы выступать в Америке с лекциями на книжных турах.
— Как разъездной продавец собственных товаров?
— Пестрикс собирается читать лекции. И это не обязательно должны быть обычные сухие академические лекции. Это вполне может быть что-то вроде шоу…
— Не думаю, чтобы Пестрикс служил для меня каким-то прецедентом.
— Он показывает себя. Знаете, мистер Дворкиц, настоящий творец личности автора — сам автор. Агент не может сотворить ее за него.
— А, теперь-то мы дошли до сути. Агент не может сфабриковать личность — согласен. Но агент может ухватиться за нее — и распространять. Он может ее раздуть — повторением, постоянным упоминанием. Он может даже ее усовершенствовать.
— Если вы дадите ему шанс, — сказал мистер Блэтч. — Возьмите Шоу, например…
— Чистый эксгибиционизм. И насколько я знаю, у него нет агента. — Мистер Дворкиц понял, что сейчас больше нечего сказать. — У нас вышел хороший разговор. Я хотел узнать вашу точку зрения.
Он встал.
Блэтч обошел стол, чтобы проводить его. Казалось, он уже выбросил из головы все, о чем они говорили.
— Вам стоит почитать кое-что из Альфреда Пестрикса, — сказал он. — Независимо от всего, о чем мы говорили, у этого человека есть определенное качество. Мне бы хотелось знать, что вы о нем думаете.
Направляясь в «Феспидов клуб», мистер Дворкиц обдумывал плюсы и минусы того, что он вообще сменит агента.
«Такие парни, как Блэтч, умеют пожинать урожай, — размышлял он. — За свои десять процентов. Но умеют ли они сеять и лелеять урожай? Им это не нужно. В том-то и беда — им ни к чему лишние усилия! Слишком много авторов. Блэтч может жить за счет разовых сборов. И в любом случае — будь проклят этот Альфред Пестрикс! Чей ты агент, Блэтч — Пестрикса или мой?..»
§ 2
Все еще размышляя о невозделанном поле собственной славы, мистер Дворкиц вошел в клуб. Проходя мимо большого кружка у камина в вестибюле по пути к вешалкам для шляп, он услышал, как старый Камингтон говорит:
— Этот парень Пестрикс может заткнуть за пояс кого угодно из ныне пишущих. У его прозы есть грубая жизненная сила. О! Огромная жизненная сила. Он изливается мощным потоком.
— Боже, дай мне сил быть сдержанным, — тихо шепнул себе под нос мистер Дворкиц, вешая шляпу в длинном коридоре.
Он решил не присоединяться к большому кружку на коктейли. Восторги Камингтона всегда его раздражали, а этот последний восторг, как он чувствовал, мог бы раздразнить особенно сильно. Его бы попросили участвовать в обсуждении Пестрикса. Ну уж нет!
Прибыв в столовую до основного наплыва посетителей, он, следуя установившейся привычке, выбрал один из небольших столиков. Его обычной манерой в этом клубе, как и в любой другой обстановке, было избегать излишней фамильярности с окружающими. По мере того как помещение постепенно наполнялось людьми, он стал их разглядывать. Среди присутствующих были юристы, привыкшие к активным действиям; актеры, мастерски владеющие искусством сдержанной игры; журналисты, писатели и иные представители разнообразных профессий. Все они, казалось, с едва заметным смущением осознавали присутствие коллег и совершали привычный ежедневный ритуал проявления взаимного интереса и приятного волнения от встречи. Они обменивались приветствиями, дружелюбно махали руками давним знакомым, находящимся в отдалении. Лишь единицы обращали внимание на мистера Дворкица. В его нынешнем, весьма чувствительном состоянии это воспринималось особенно остро.
«Я что, отстранен или позабыт? — спросил он себя. — Слишком долго это длится. Они потеряли ко мне интерес».
Обрывки разговоров долетали до него. Никто ничего о нем не говорил, хотя одна компания за общим столом перебрасывалась через столешницу несвязными замечаниями о новой поэзии и новых поэтах. Три-четыре года назад они хотя бы упомянули его… Следует ли игнорировать такие вещи? Разумно ли их игнорировать?..
Он услышал Брэдбрука, только что вернувшегося из Голливуда и угощавшего гостя за соседним маленьким столиком; тот описывал напряженную, скрытую борьбу за признание, идущую в мире кино. Мистера Дворкица тема, ясное дело, взволновала.
— Все у них сводится к системе, — заметил Брэдбрук. — Это основа всего. Погоня за прибылью и интрижки отъезжают на второй план. Когда я там работал, один специалист по декорациям не выдержал и покончил с собой. Главной и единственной причиной стало то, что его имя не указали в титрах…
После ленча мистер Дворкиц прошел в курительную комнату и намеренно сел рядом с Брэдбруком.
— Хорошо провели время в Голливуде? — сказал он, и Брэдбрук с некоторой усталой легкостью начал делиться впечатлениями в пятидесятый или