Брунгильда, или Образ без прикрас - Герберт Уэллс
— Я шел по Стрэнду, и мне пришло в голову — раз у меня выдалось свободных полчаса — зайти и послушать, как у меня идут дела, — сказал мистер Дворкиц.
Пауза.
— Как они идут? — спросил мистер Дворкиц.
— Неуклонно, — ответил мистер Блэтч. — Неуклонно. Как продвигается… э-э… новое произведение?
— Какое именно новое?
— Ну… роман.
— У меня на уме было два романа.
— Разумеется, — сказал мистер Блэтч, заставив очки умно блеснуть. — Я это понимаю. И могу сказать, у меня намечаются кое-какие подвижки… Подготовительная работа… Но я надеюсь вскоре представить вам нечто вроде серьезного предложения. Из неожиданного источника. Думаю, оно покажется вам привлекательным — скромно говоря.
— Я думал не о договорах, — сказал мистер Дворкиц.
Мистер Блэтч безмолвно принял вопросительную позу.
— По крайней мере, не сегодня. Нет-нет. Вопрос в моем положении, в моей общей позиции, так сказать, vis-à-vis с публикой. Мне показалось — когда я проходил мимо… что задача агента — не только торговаться за гонорары.
— О, конечно же, нет.
— Да, я жду от него совсем другого.
Мистер Блэтч попытался не отставать от авторской мысли:
— Приходится думать о разного рода… сопутствующих… соображениях.
— Именно. Например, об общем росте репутации. Роли критики, слухов, анекдотов…
— Я слежу за этим, — заявил мистер Блэтч голосом, не столь уверенным, как надо бы. — Я, разумеется, слежу.
— У вас есть вырезки из прессы, полагаю?
— Вообще по всем моим авторам, — сказал мистер Блэтч, испытывая трудности с очками. Они вдруг упали. Он закончил, помахав ими, чтобы показать всеохватность своего «вообще».
— Да, но в наши дни… — Мистер Дворкиц замялся на миг и затем выпалил: — Этого разве достаточно? — Он приосанился. — Времена нынче изменились. В прошлом, в мирную эпоху Диккенса и Теккерея, Лонгфелло и Теннисона и так далее, мир был прост, устойчив, ничем не отягощен. Существовала определенная читающая публика, затхлый мир критиков — и все. Сродни комнате — большой, но не непомерной, полной одинаково образованных людей. И в эту комнату новый автор входил. Кланялся. Его представляли. Вот и все. В конце концов, полагаю, первый литературный агент — кстати, кто это был?
— А. П. Уотт — друг Уолтера Безанта, Уилки Коллинза и Джеймса Пейна.
— Да. Что ж, полагаю, все, что ему требовалось делать, — это продавать романы и права на публикацию с продолжением?
— Практически только это.
— И только в Великобритании?
— Не существовало американского авторского права.
— Америка тогда не имела значения.
Мистер Блэтч вложил в свой голос некое изумление перед переменами жизни.
— Америка, — повторил он, — тогда не имела значения.
— А теперь!.. — воскликнул мистер Дворкиц, выразительным жестом обозначая весь контраст. — В наши дни, — продолжил он, — я замечаю: простые и прямые отношения между автором, покупателями книг и сотрудниками библиотек разбухли, расцвели, разветвились и разделились. Больше нет единой читающей публики; существуют бесчисленные маленькие преходящие читающие публики. Они приходят и уходят. Их привлекают с большим трудом, они забывают легче и понимают всё превратно — потому что жутко торопятся.
Мистер Блэтч, все больше недоумевая, куда это клонит мистер Дворкиц, сжал губы, кивнул и снова надел очки.
— В старые времена репутация создавалась раз и навсегда, — сказал мистер Дворкиц. — Тебя помечали. И с тем ты и оставался.
— Совершенно верно, — сказал мистер Блэтч. — Все так.
— Но теперь, — сказал мистер Дворкиц, — личная репутация бесконечно более уязвима и шатка; ее нужно сеять, наблюдать, лелеять, защищать от увядания, от паразитов и всякого рода врагов, развивать, охранять, преумножать. Что вы делаете для моей репутации, Блэтч? Какое у вас представление обо мне? Что, так сказать, является идеей Роуленда Дворкица? Какую идею вы — как это выражаются? — подаете им от моего имени?
— Очень хорошую идею, — сказал мистер Блэтч. — Неуклонно развивающуюся.
— Какую?
Мистер Блэтч почувствовал, что подвергается перекрестному допросу — и если вдруг ляпнет что-то не то, запахнет жареным. Нужно оперативно выстраивать линию защиты. Он откинулся на спинку стула. Потом резко выпрямился, перебрал бумаги на столе и уставился на мистера Дворкица.
— Идею автора, продающегося все лучше с каждым выходом на рынок. И это — самая правильная и полезная идея.
— Вы не поняли мою мысль, — сказал мистер Дворкиц.
— Нет, — сказал мистер Блэтч. — Я-то как раз все понял. Но я знаю, где начинается и где кончается мое дело. Я не агент по связям между автором и публикой. Я агент по связям между автором и редактором, автором и издателем, автором и постановщиком.
— Но у них должно быть представление обо мне!
— Как о производителе ходового товара.
— Но продаваемость зависит от того, что публика обо мне думает. Стало быть, вы должны иметь представление о том, какое представление у издателя о представлении обо мне у публики.
Мистер Блэтч нахмурился от умственного усилия.
— И все эти представления, заметьте, — наседал мистер Дворкиц, — основанные в конечном счете на моей репутации у публики или у какой-то части публики, суть, как я полагаю, качества, подлежащие созданию, поддержке, урону, улучшению…
Мистер Дворкиц вскинул руку и выразительно пошевелил пальцами, иллюстрируя тем самым многообразную деятельность по созданию репутации.
Мистер Блэтч почувствовал: пришло время уйти от вопроса с помощью несколько сбивчивой речи. Мистера Дворкица нужно отвлечь от самого себя.
— Не знаю, не является ли всякая литературная репутация в конечном счете Божьим промыслом, — сказал мистер Блэтч. — Мне кажется, вы сейчас склонны подчеркивать ее искусственность. — Его глаза что-то искали на просторном столе, и он поднял маленький томик в нездорового вида лилово-синей обложке. — Вот, например, Филис Пельме. Один Бог знает, каким образом эта ее книга стала продаваться — но она расходится как горячие пирожки. Все идет и идет. Она никого не знала. У нее не было рекомендаций. Батли думал, что не продаст и двух тысяч. Но вот вам р-р-раз — и счастливый случай. Старина Шрёдерер заполучил ее. Аванс — тысяча. Для Филис Пельме нынче весна благоприятная, как для колокольчиков. Вы садовод, мистер Дворкиц? В один год колокольчики растут прелестным ковром под вашими буками; на следующий год они — вредные сорняки, кишащие на всех цветниках. И никто не знает, почему так.
— Люди на вашем месте должны знать, — жестко припечатал мистер Дворкиц. — Кто-нибудь когда-нибудь да разузнает.
— Сомневаюсь, — заверил его мистер Блэтч.
— И