Брунгильда, или Образ без прикрас - Герберт Уэллс

— Психология кинопроизводства, мне говорили, замечательна, — сказал Дворкиц.

— Психология замечательна, да. Никогда еще уверенность группы людей не была так высока, как у голливудских магнатов. — Брэдбрука что-то в этих магнатах, похоже, слегка задевало. — Они верят в себя, — сказал он. И затем добавил, вложив в голос благоговение: — Они верят, что те фильмы, что они крутят для нас, по-настоящему хороши.

— В самом деле? Хороши?

— Да, хороши. Хороши сами по себе. Настолько хороши, насколько можно сделать. Они поздравляют друг друга с триумфами и шедеврами. И они верят в это, Дворкиц! Их организация «поддакивателей» поразительна, — продолжал Брэдбрук. — Они подыгрывают друг другу так, как усилители сигнала помогают распространяться радиоволнам. Им нужно выяснить, что усталый босс придумал или во что поверил, подкрепить это дело раздутым одобрением, усилить, убрать возражения. Поэтому большие боссы остаются железобетонно уверенными в себе, решительными перед лицом критики… и продолжают переделывать на черт знает какой лад старое доброе немое кино с небольшими вариациями, снова и снова, с чувством великой новизны и освежения. Каждое нововведение — звук, цвет, музыку и так далее — они подчиняют меркам старой организации и остаются в состоянии неподвижного предпринимательства, как и было прежде…

— Что я считаю даже более интересным, чем необыкновенная непрогрессивность киномира, — сказал мистер Дворкиц, — это то, как репутации пестуют и вдалбливают их важность в умы масс. Вон те имена на экране. Как вы их только что назвали? Титры?

— Титры. Да, ваше имя на экране буквами такой-то высоты — и ни дюймом меньше. У всех есть упоминания в титрах. Все живут этими упоминаниями. Киномир — это огромная куча, несокрушимая куча упоминаний, по большей части совершенно незаслуженных.

Мистер Брэдбрук, уже хорошо раззадорившись на своем примерно шестидесятом пересказе голливудских обид, не нуждался в большом стимуле, чтобы продолжать. Он-то поехал туда, чтобы показать им, как дела делаются! А они молчаливо отказались от всех его зрелищ. Во всех других отношениях они были очаровательны. Но его разъедало чувство непризнанных заслуг, и с каждым повторением он все больше убеждался в комфортной правоте своего суждения.

— Нагромождение репутаций в киномире — одно из самых любопытных проявлений современной социальной психологии. Можно подумать, что искусство, столь популярное, как кино, будет зависеть в своих репутациях почти целиком от публичного выбора. Но лишь очень немногих из самых выдающихся актеров и актрис реально возносит на пьедестал публика. Даже они должны удержаться на нем с помощью непрерывной рекламы. Остальные пытаются впечатлить друг друга. Убедить себя и друг друга, что они самые яркие и лучшие продюсеры, режиссеры, сценаристы, операторы, мастера спецэффектов, композиторы и монтажеры из всех, что ходили по земле. Скоро явятся специалисты по цвету, ну или там стереоскописты — эти тоже начнут галдеть по-особому. Кукушка хвалит петуха… Дворкиц, только подумайте — они выпускают периодические издания для своего внутреннего круга, непубличные таблоиды специального назначения с огромными иллюстрациями, печать лучшего качества… просто рекламируя друг друга! Все эти титры на экране — вы хоть одно имя запоминаете?

— Никогда.

— И я. И никто не запоминает. Ни один нормальный человек. Все эти надписи бьют поверх голов зрителей в глаза продюсеров и финансистов. И кинокритиков, разумеется. Но иллюзия, будто публике тоже есть дело, старательно поддерживается. Публике нет дела! Публика не способна на такое внимание. А их периодические издания! Одно притворство — мол, народу так не терпится выведать все о драгоценных личностях этих актеришек…

— Нечто подобное случается и в литературе, — задумчиво изрек мистер Дворкиц.

— Публика не обращает внимания.

— Кто вообще такая публика?

— Она ходит в кино, втекает, вытекает. Она никогда не читает эти титры на экране. Она никогда не читает кинокритиков. Она берет то, что ей дают, — как свинья в хлеву. Она мало от чего способна отказаться. Она взяла бы почти что угодно от кого угодно другого — с той же покорностью, с какой поглощает насущную жвачку. Никто по-настоящему не знает причин, заставляющих ее приходить раз за разом… или не приходить вовсе. Тут какая-то мистика правит, похоже. Порой кто-то взаправду приглянется публике, западает-таки ей в голову — и она бегает за этим счастливцем. Очень редко. Так было с Чарли Чаплином. Так было с хрипловатой Гретой Гарбо. Большинство так называемых популярных звезд — имена, выкрикнутые в глухое ухо. Кинозрителям на них на самом деле наплевать. Какой бы эта братия ни была в прошлом, теперь она глуха к рекламе.

— Но ведь прочная ценность, выдающееся качество, внутреннее достоинство должны в конце концов сказать свое слово…

— Если смогут достучаться до публики, — сказал Брэдбрук с внезапным приливом горечи. — Если вообще смогут пробиться к публике, удержать ее внимание. В гуще жуткого шума и гама. Прочная ценность! Выдающееся качество! Тут ведь нужно быть прочным, как скала, и выдающимся, как Эйфелева башня. Многим ли такое дано!..

— Интересно, — сказал мистер Дворкиц, — всегда ли слава зависела от ловкости рук? Просто сейчас это очевиднее. Цезарь, полагаю, устраивал рекламные трюки.

— Слава еще никогда не была такой бесстыжей и голой. Прежде она трубила в трубу. Теперь она издает непристойные звуки. Было бы любопытно написать историю славы. Ее никогда прежде не вели как бизнес и не превращали в крупную индустрию.

— Одно меня озадачивает: как эти рекламисты получают свою работу? Я имею в виду всех этих агентов, создающих репутации. Как им платят?

Эта тема не заинтересовала Брэдбрука.

— Комиссионные с контрактов, полагаю. Или процент от валового дохода. Не знаю.

— Полагаю, — напористо произнес мистер Дворкиц, — что даже определенные авторы — назовем их писателями? — делают нечто подобное.

— Ну, разве издатель не должен делать такого рода вещи для своего автора? — спросил Брэдбрук. — Они всегда притворяются, будто что-то делают.

— О, неужели? — сказал мистер Дворкиц, осторожно, дабы не выдать слишком живого интереса к вопросу. — Не знаю.

— И я. Мои запросы просты: дайте мне корку хлеба и свободу творчества. А то, что я вижу нынче, — то, на что смотрю, — вызывает лишь сожаление, и кажется, будто уткнулся в глухую стену и нет дороги дальше…

Внимание мистера Дворкица рассеялось. Публичность — дело издателя, как бы он им ни пренебрегал. Разумеется. Он внезапно решил наведаться к Шрёдереру и высказать ему все начистоту. Обычно он предоставлял общение с Шрёдерером Блэтчу, ведь именно Блэтч много лет назад «пристроил» его к Шрёдереру. Но, возможно, было ошибкой с его стороны держать некую дистанцию от Шрёдерера только из-за непривлекательности внешности и манер Шрёдерера. Автору неразумно игнорировать своего издателя так же, как неразумно матери игнорировать своих детей, если