За высоким плетнем - Виталий Александрович Закруткин
Тимофей Степанович напряженно слушал слова Глушкова, вспоминал все, что говорил председатель, и его не покидало томительное чувство неловкости и смущения. Он еще и сам не знал, почему у него появилось это чувство; угрюмо насупив брови, осматривал он склоненные над столом детские головы и, крякнув, неожиданно сказал сидящему рядом Федору:
— Панька поскупилась, совестно людям в глаза смотреть.
— Почему? — удивился Федор.— Что вы, батя?
— Я ж ей сказал набрать побольше яблок и выбрать, какие получше, а она поскупилась...
Паня набрала в погребе два полных ведра самых крупных и зрелых яблок, то есть сделала все, что говорил Тимофей Степанович, но сейчас ему показалось, что яблоки плохие и что их очень мало.
— Пожалела яблок для детишек,— хмуро сказал он Федору,— никакого понимания не имеет...
После праздничного обеда начался показ самодеятельности. Дети пели песни, читали стихи, танцевали. Сидящий рядом с Тимофеем Степановичем Глушков тихонько гудел ему в ухо:
— Этого мальчишку в Шахтах подобрали, ему было четыре года. Отец его немцами расстрелян, врубмашинистом был... Девчонка, которая стихи рассказывает, из Старочеркасской, дочка одного рыбака. Отец и мать при бомбежке погибли... Она заикалась, когда мы ее взяли, а теперь замечаете, как она слова выговаривает?..
Глушков говорил о детях с такой внутренней гордостью и так любовно, как говорил бы садовник о выращенных им деревцах; голубые глаза его светились, а изуродованное огнем и осколками снаряда лицо становилось почти красивым; он наклонялся к Тимофею Степановичу, касался рукой его плеча и рассказывал тихо о беспомощных, больных, осиротевших детях, которые несколько лет тому назад были собраны в этом доме и теперь стали здоровыми и веселыми, такими, какими и должны быть дети.
И Тимофей Степанович, подавленный и смущенный, слушал горячие слова Глушкова, и ему все время казалось, что «подбитый грач» своим рассказом упрекает его в чем-то.
Отыскав глазами своего нового знакомца Тимку, старик повернулся к Глушкову:
— Ты, Михаил Павлович, того... медведя-то энтого, в коробке... отдай мальцу, который возле окна стоит, Тимке...
— Хорошо, можно Тимке,— согласился Глушков.
Гости слушали детей, хлопали в ладоши, переговаривались между собой, одобрительно посматривая на Глушкова. Потом колхозницы стали вносить из коридора корзинки со своими подарками — пирогами, грушами, изюмом. Роздал принесенные яблоки и Тимофей Степанович. А когда Глушков вручал именинникам игрушки, старик важно кашлянул, увидев, что Тимке попал, наконец, долгожданный медведь...
Максимовы возвращались домой перед вечером. Они медленно шли по крутому берегу, посматривая на рыбацкие лодки, разбросанные по всей реке. В лодках, точно каменные, темнели неподвижные фигуры удильщиков. У шлюза пыхтел буксирный пароход, стаскивая длинные, нагруженные хлебом баржи.
Увидев поваленную на землю старую вербу, Федор остановился.
— Давайте посидим, батя,— сказал он.
Они сели, закурили.
— Скоро мне уезжать, батя,— пыхнул дымом Федор,— а я так и не успел рассказать вам все, что думаю про вашу жизнь...
Тимофей Степанович погладил колени, точно у него болели ноги:
— Говори, ежели хочешь.
— Неправильно живете, вот что я скажу,— вздохнул Федор.— Оно, может, и нехорошо сыну отца учить, да дело не в том. Я учить вас не собираюсь, а сказать — скажу...
Он посмотрел на отца и отвернулся.
— Долго я не был дома, и обидно мне теперь смотреть на все, что я увидел. Вы, батя, самого главного не понимаете: куда все люди идут и где вы можете остаться. Так жить нельзя... Так жить нельзя,— повторил Федор.— Оно, конечно, трудно восстановить поразоренное, я это хорошо понимаю. Но, ежели люди руки опустят, то все наше дело под откос пойдет... И люди работают, батя, вперед идут, и они, конечное дело, без вас обойдутся, но вам же будет хуже... На обиды свои вы не глядите, не в них дело...
Он повернулся к отцу и спросил неожиданно:
— Вы знаете, батя, что такое наша партия? Вы видали сейчас, как разбитый человек Глушков силу в себе нашел спасать детей-сирот? Эту силу дала ему партия. И вашему пастуху Макарычу, который в безводных песках воду для людей нашел, тоже помогла партия, хоть этот Макарыч, конечно, беспартийный. И сын ваш родной, а мой брат Прохор погиб в бою, как верный член партии, и при этом не свое, а людское, общее счастье оборонял...
Вот и рассудите теперь, батя,— продолжал Федор,— обдумайте хорошенько: куда наша партия весь народ ведет, а куда вы своей жизнью сворачиваете? Оно, конечно, кулаком вас нельзя обозвать, потому что вы наемным трудом не пользуетесь, земли своей не имеете и к тому же в колхозе вроде состоите, но, знаете, батя, ваша жизнь в усадьбе все же начинает на кулацкую скидываться и вред нашему делу приносит.
— Я никому вреда не делаю и живу сам по себе,— хмуро возразил Тимофей Степанович.— Чужого добра мне не надо, я все зарабатываю честным трудом.
— Как же так честным? — вспыхнул Федор.— Это называется честный труд, ежели вы, скажем, три нормы к усадьбе прихватили? Или, по-вашему, честно будет ковыряться у себя в огороде в те дни, когда весь колхоз, от мала до велика, в поле работает? Нет, батя! Вы вот говорите, что живете сами по себе. Сейчас самому по себе жить нельзя.
— Как это — нельзя? — перебил Тимофей Степанович.— Я никого не убиваю, ни у кого не ворую, добываю себе хлеб своими руками и в колхозе работаю, сколько мне моя сила позволяет...
Федор швырнул в реку недокуренную папиросу и сказал с сердцем:
— Бросьте, батя! — Он коснулся рукой руки отца.— А вот, скажем, вы об этих детях-сиротах беспокоитесь? Тревожитесь вы за то, как они после вашей смерти жить будут, или не тревожитесь? Ведь двумя ведрами яблок от своей совести не откупитесь, батя! Совесть за все с вас спросит: и за то, что вы своего родного внука Андрюшку без усадьбы оставили, и за то, что именем погибшего сына беззаконие прикрыли, и за то, что дочке поперек дороги стали!
Он с негодованием посмотрел на пасмурное лицо отца и сказал:
— Не обижайтесь на меня, батя. Вы, может, подумаете, что я приехал сюда только