Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века - Вильям Годвин

Самое тщательное выполнение систематических обязанностей легко сочетается с эпизодическими занятиями. Однако увлечение азартной игрой разрушает какой бы то ни было порядок и изгоняет все остальное. Когда мой безумный замысел поправить свое расстроенное состояние посредством этого занятия начал приводить к противоположным результатам, я лишь ценой огромных усилий заставлял себя писать госпоже души моей. Я утратил явственное представление о людях, когда их счастье было неотделимо от моего. Я говорил себе: «Надо попытаться еще раз; фортуна наконец перестанет проявлять ко мне враждебность, с которой она преследовала меня последнее время; я залатаю проделанные бреши и с особой любовью обращусь к тем, о ком сейчас не осмеливаюсь думать». Мои письма, соответственно, были краткими, редкими и бессодержательными; те же, что писала Маргарита, свидетельствовали о ее возрастающей тревоге, смятении и боли. Какую перемену в наших душах произвели несколько месяцев разлуки! Не то чтобы моя привязанность к Маргарите уменьшилась хотя бы на крупицу, но то, что прежде было источником нашего счастья, ныне причиняло лишь огорчения. Меня преследовали кошмары, а Маргарита в мое отсутствие ожидала от меня поддержки и утешения, которых, увы, я не мог ей дать.

Пребывание в Париже затянулось на гораздо большее время, чем я предполагал вначале. Не имея в течение десяти дней каких-либо сведений обо мне, Маргарита получила письмо еще более короткое, таинственное и удручающее, чем все предыдущие. Мое десятидневное молчание, после того как я не пропускал ни единой возможности, чтобы излить свою душу и доставить ей радость, доставляло моей жене исключительную боль. Ничто не причиняет таких душевных мук, как бесконечное ожидание. И когда с такой тревогой ожидаемое письмо со знакомым почерком на конверте прибыло, когда после длительного предвкушения желанной уединенности, дабы никто не мог помешать трепетным переживаниям сердца, оно было прочитано и оказалось столь холодным, зловещим и иссушающим для бутонов ее нежной любви, Маргарита тут же приняла решение. Связывавшие нас узы были слишком драгоценны, чтобы от них отмахнуться или позволить себе с ними шутить. Они служили пуповиной, соединяющей ее с миром. В течение десяти лет она не знала утешения, не связанного со мной, не знала других забот, кроме как о нашем счастье и благополучии наших отпрысков. Ее великодушие превышало границы возможного, и она заботилась о благоденствии всех, кого знала. Но эти заботы были эпизодическими и преходящими. Они не составляли смысла ее жизни. Я был для нее целым миром; она не мыслила счастья без меня. Ее стойкость подверглась достаточным испытаниям за время моего отсутствия и вынужденной разлуки. Как ей следовало понимать происходящее? Может, я забыл о своей семье и жене? Может, меня развратил Париж, влияние которого на мою душу так прекрасно осознавал ее отец? Или, презрев все святые узы, я обрел новые привязанности? Может, прелести какой-нибудь столичной красавицы сделали меня безучастным к добродетелям собственных детей и благоденствию их матери? Или наша многолетняя привязанность пресытила меня? Может, непостоянство души было возбуждено очарованием новизны? А вдруг неизменность доброты и внимания Маргариты утратили для меня свое очарование и я увлекся удовольствиями, доставляемыми чередованием надежды и неуверенности, когда женское жеманство, хоть и демонстрирующее недоступность в настоящем, манит посулами уступчивости в будущем? Страшные видения преследовали ее, умножая мучения и переживания, свойственные состояниям умопомешательства; она решила, что нельзя тратить время на бесплодные колебания и жалеть сил на то, чтобы предотвратить надвигающееся несчастье.

Она приехала вечером. Я как раз собирался отправиться на арену своих ночных схваток, к источнику позора и несчастья. Я осведомился у камердинера своего сына, как Шарль провел день и каково его здоровье. Мне ответили, что тот уже лег, что в течение дня казался необычно грустным, слезы то и дело проступали на его глазах, а когда он раздевался, из его груди вырвалось два или три глубоких вздоха. Пока я выслушивал этот рассказ в своей комнате, послышался звук открывающихся ворот и во двор въехало несколько всадников. Я был несколько удивлен, так как, хотя и привык к многочисленным гостям, немногие из моих знакомых посещали меня в столь поздний час, за исключением специально отведенных для приема вечеров. Я пересек зал, чтобы осведомиться о происходящем. Кто-то из слуг воскликнул: «Да это же голос Бернардина! Похоже, что прибыла наша госпожа».

Меньше всего на свете я ждал ее приезда. Я бросился бегом по коридору и оказался у паланкина как раз в то мгновение, когда лакей собирался помочь выйти из него своей госпоже; я принял Маргариту в объятия и повел ее в дом. Если бы я ожидал ее приезда, то непременно был бы охвачен тревогой и смущением; меня обуяли бы знакомые мысли и сомнения и не хватило бы сил встретиться с ее взглядом. Однако все произошло настолько неожиданно, что я не успел ни о чем подумать; поэтому в течение нескольких минут, показавшихся мне вечностью, я наслаждался самым искренним порывом чувств. В восторге целовал я госпожу моей души, взирал на столь знакомые мне черты, вслушивался в милые сердцу звуки ее голоса — я был опьянен радостью. В подобных случаях кажется, что все удовольствия, которыми были отмечены прожитые периоды совместной жизни, концентрируются и сгущаются в одном мгновении острого счастья, во много раз более волнующего, чем все испытанное прежде. Наша встреча была подобна возрождению из мертвых; она напоминала освобождение усталого пленника, сменяющего мрак темницы на утренний свет и ощущающего неземной восторг, сама память о котором уже почти выветрилась из его сознания. Все мои чувства были восхищены. Казалось, Маргарита источала благоухания амброзии, ее прикосновения повергали меня в трепет, ее губы были подобны нектару, а тело напоминало фигуру снизошедшей на землю богини.

Ее радость не уступала моей. Воистину, как глупо и, можно сказать, богохульственно говорить об удовольствиях, которыми наслаждаются в одиночку. Ни одно из обычно подразумевающихся под этим ощущений не может сравниться с обоюдной радостью. Лишь тогда человек испытывает истинное счастье, когда на биение его сердца отзывается другое, красноречивый взгляд отвечает его взору и порывы его души находят чуткий отклик в речах и интонациях собеседника. Иначе говоря, тогда мы ощущаем целомудренное, возвышенное, тихое упоение, духовный подъем, не лишающий рассудка, которые длятся так долго, что дают нам возможность осознать причины нашей радости и насладиться ими.

В течение некоторого времени мы возлежали на диване, переполненные чувствами и занятые лишь лицезрением друг друга. Мой взгляд заверял Маргариту в постоянстве моих чувств, мои поцелуи свидетельствовали о целомудренной безраздельной любви.

Наши речи казались незначительными, состоящими из разрозненных и