Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века - Вильям Годвин

— Довольно! Опасения мои рассеялись — теперь ни к чему задавать тебе вопросы и бороться с сомнениями. И все же, мой Реджинальд, зачем ты вызвал их к жизни? Зачем зародил во мне опасения? Ты ведь не сомневался в искренности моей любви! От скольких мучительных дней и ночей ты избавил бы меня одним лишь словом.

— Прости, любовь моя, — отвечал я. — Не трать бесценные часы нашей встречи на упреки! Сейчас, ощущая твою ангельскую доброту, я сам поражаюсь: как мог я хоть на мгновение помыслить о разлуке, как мог я увидеть жизнь в чем-либо ином, как, испытав все радости, которыми ты одарила меня, мог позабыть о прошлом и поселиться в пустыне, полагая ее за рай!

— Упреки! — воскликнула Маргарита. — О нет, любовь моя, ты сделал меня слишком счастливой, чтобы в моей душе оставалось место для каких-либо чувств, кроме любви и благодарности! Прости меня, Реджинальд, если эта встреча переполняет меня любовью и счастьем больше, чем тебя. Ты лишь пробудился от летаргии, забвения себя и меня, я же избавилась от горя разлуки, которой опасалась с самого начала и которой ежечасно желала увидеть конец, от навязчивых сомнений, от непрерывного ожидания и сожалений об утраченном счастье! Печальные мысли и мрачные предчувствия обуревали меня во время бессонных ночей и увлажняли мою подушку слезами. Именно это, наконец, и подвигло меня разлучиться с дочерьми, дабы укрепиться в своем отчаянии или рассеять все опасения! Неужто ты можешь допустить, что теперь я не отдаюсь всей душой восторгу этого благословенного мгновения?

Пока мы так беседовали, в комнату вошел Шарль. Он еще не спал, когда прибыла его мать, и, услышав ее голос, поспешил одеться, чтобы броситься в ее объятия. Радость, испытанная Маргаритой от нашей встречи, и овладевшая ее душой спокойная нежность проявились с удвоенной силой в объятиях, которыми она наградила своего сына. Он смотрел на нее не отводя глаз, он лихорадочно покрывал ее поцелуями, но не произносил ни слова.

— Шарль! — промолвила она. — Что с тобой? Ты не рад меня видеть?

— Еще как рад, мама! Так рад, что я сам не свой от этого чувства! Я уж боялся, что никогда не испытаю подобной радости!

— Бедный мальчик! О чем ты? Ты скучал по мне?

— О да, скучал, я тосковал по тебе всей душой! И не потому, что я малодушен! Думаю, я смог бы снести короткую разлуку с отцом или с тобой, но ты не представляешь себе, как папа изменился! Он никогда не улыбается и не выглядит счастливым; его вид, вместо того чтобы доставлять мне радость, как это бывало, повергает меня в горе!

— Дорогой Реджинальд! — отвечала его мать, глядя на меня. — Неужто, пока мое сердце разрывалось от страха и подозрений, разлука, не омраченная никакими переживаниями, оказала на тебя такое воздействие?

— Осмелюсь сказать, что это так! — промолвил мальчик. — Что бы я ни делал, я никак не мог вызвать у папы улыбку. Но теперь ты здесь, и скоро ему станет лучше! Как же он должен любить тебя, мама!

Безыскусный лепет сына вызвал в моей душе боль и пробудил целую череду тягостных размышлений. «Увы, — думал я, — неужто самая нежная любовь согласуется с нанесением непоправимого ущерба любимому существу? Дитя мое, о если бы мои помыслы были такими же чистыми и непосредственными, как твоя невинная душа!»

— И все же, — добавил Шарль, словно вспоминая о себе, — в твое отсутствие была ли у него причина избегать меня? Казалось, мой вид так же пугал его, как некоторых из моих товарищей вид змеи! Воистину, мама, как мне было грустно, когда я мечтал о том, чтобы он поцеловал меня и прижал к своей груди, а он отшатывался от меня! Вот и сейчас! Именно так папа хмурился при виде меня, и мне даже не рассказать, как часто это случалось! Ну разве это не ужасно, мама?

Я более не мог сдерживать напор своих чувств.

— Замолчи, щенок! — вскричал я. — Зачем явился ты омрачать радость нашей встречи? Только теперь, Маргарита, я забылся и обрел счастье! А этот негодник вновь возмутил мою душу.

Жена моя была настолько потрясена переменой моего настроения и произнесенными мною словами, что едва была в состоянии говорить.

— Реджинальд! — срывающимся голосом воскликнула она. — Любовь моя! Муж мой!

— Впрочем, не важно, — заявил я. — Все будет хорошо! Сердце подсказывает мне, что все будет хорошо! Не тревожься, любовь моя! Я никогда не причиню тебе и минутной боли! Скорее, я сам соглашусь претерпеть мучительную смерть! Позабудь о страшных мыслях, которые так некстати возбудил во мне бедный Шарль! То были лишь пустые слова! Поверь мне, это так!

Пока я говорил это, Маргарита приникла лицом к дивану. Я взял ее за руку, и ласками мне удалось вернуть ее спокойствие и умиротворение. Наконец она повернулась ко мне.

— Реджинальд! — промолвила она преисполненным муки голосом. — Значит, ты пытаешься скрыть от меня истинное состояние твоих мыслей? Неужто сопутствовавшая нашей встрече радость была обманчивой и преходящей? Неужто после десяти лет безраздельной любви и доверия мне отказано в том, чтобы быть наперсницей твоей души?

— Нет, Маргарита, нет! Не обращай внимания! Это лишь минутное помрачение, и к рассвету ему уже не будет места в моей душе. К чему мучить тебя тем, что скоро и для меня перестанет существовать? А пока, поверь, моя любовь не только не уменьшилась, но стала даже полнее, преданнее и безмернее прежней!

Но в это самое мгновение меня посетило необычное чувство. Вместо того чтобы в обществе этой восхитительной женщины отвратиться от страсти к игре, я ощутил азарт куда более сильный, чем прежде. Если бы Шарль не появился в столь неурочный час, я бы оставался с Маргаритой и, после давно не вкушаемых любовных утех, хотя бы на одну ночь позабыл о своих тревогах. Но это происшествие все перевернуло, разбередило душевные раны и пробудило замыслы, которые не желали теперь утихомириться. Раскрывающиеся мне объятия жены вдруг показались гнездилищем скорпионов. Скорее, я обрел бы покой и наслаждение на вершине Везувия в момент его извержения. Столь мучительные угрызения совести были совершенно чужды моей спокойной и добродетельной супружеской жизни, и потому я оказался совершенно не в силах их вынести. Я встал, намереваясь покинуть комнату.

По моему поведению Маргарита поняла, что со мной творится