Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века - Вильям Годвин

Настроение остальных членов семьи являло собою полный контраст тому, что переживал ее глава. Конечно же Маргарита ощущала разницу между прежним и нынешним образом жизни, но она смирилась с этой переменой с такой естественной жизнерадостностью и самообладанием, которые вызвали бы восхищение даже у недоброжелателей. Она наверное изгнала бы из своей души все воспоминания о нашем былом величии, если бы отчаяние и уныние, казалось завладевшие мною, не заставляли бы ее постоянно возвращаться к ним. Что касается моих страданий, я уверен, что она испытывала ко мне искреннейшее сочувствие; однако обстоятельства властно вынуждали ее проявлять мужество. Мои мучения лишили меня всякой способности в какой бы то ни было степени обеспечивать свою семью и заботиться о ней, таким образом Маргарита была вынуждена взять на себя заботу о нашем благоденствии. Если бы мы не стали жертвами страшного разорения, я мог бы провести всю жизнь в беседах с этой восхитительной женщиной, так и не узнав и половины сокровищ ее души. Она была моим казначеем и самым благоразумным образом распоряжалась оставшимся состоянием. Она была моим лекарем и исцеляла не снадобьями и лекарствами, но внимательным изучением моего расстройства и умелым влиянием на него. К несчастью, нет болезни более неподатливой, чем душевная; и все же будь она вызвана чем-нибудь менее существенным, нежели постоянные угрызения совести, я уверен, мудрость Маргариты справилась бы с ней. Маргарита учила моих детей — наши дочери не нуждались в другой наставнице, я даже готов предположить, что уроки матери полностью возместили Шарлю утраченную им возможность получить образование в Парижском университете. Любовь к порядку, деятельность, усердие и жизнерадостность (да будет мне позволено сказать) этой блистательной матроны стали заразительным примером для всех обитателей дома. Я бросал на них украдкой взгляды или наблюдал за ними издали, когда они то сосредоточенно, то весело занимались чем-нибудь в долине, и шептал своей измученной душе: «Как я несчастен! Как счастливы они! Насколько непреодолим барьер, отделяющий невинность от греха! Они дышат тем же воздухом, они живут со мной под одной крышей, мы связаны семейными и кровными узами, мы общаемся ежедневно и ежечасно, однако мы никогда не поймем друг друга. Есть ли во всех долинах этой прославленной республики³⁶ семья более счастливая, чем моя? Более добродетельная и воспитанная с большим вкусом, способствующим обретению истинного человеческого достоинства? И лишь я, я — единственная ее обуза и позор! Радости, которыми я окружен, находят в моем сердце лишь раскаяние, которое я не в силах перенести. Кто бы ни вступал со мною в отношения, всем я приношу несчастье, где бы я ни появлялся, лица, в иное время излучающие довольство и радость, погружаются в грусть. Как дыхание зловонного ветра, я несу погибель плодам природы и искажаю ее лик».

Пытаясь преодолеть упорство моей болезни, Маргарита беседовала со мной самым утешительным тоном.

— Мой Реджинальд! Любовь моя! — говорила она. — Перестать считать себя несчастным и упрекать себя! Ты был неосмотрителен, так рискнув состоянием своей семьи, но принес ли ты нам горе этим или облагодетельствовал? Я более чем наполовину склоняюсь ко второму предположению. Оставим же на время надуманные пристрастия, преследование праздных и иллюзорных целей, не проистекающих непосредственно из истинных принципов нашей природы! Здесь мы окружены источниками счастья. Здесь мы можем жить в истинно патриархальной простоте. Что рыцарство? Что военная доблесть и слава? Поверь мне, то лишь страсть развращенного ума, который в своем изысканном тщеславии стремится стать мудрее законов чувств и логики! Только презрение к этим излишествам может придать прочность и совершенство счастью. Подобно мне ты испытываешь любовь к роскошным и романтичным картинам природы. Мы окружены ими. Не глупо ли стремиться сменить наши беседки, увитые зеленью, тропинки и заросли на сводчатые потолки, мрачные залы и многолюдные вечера? Увы, Реджинальд, я подозреваю, что великолепие, в котором мы жили прежде, основывалось на тирании; что роскошь богатых зиждется на нищете и голоде бедных! Мы видим, что здесь крестьянство более миролюбиво и менее угнетено, чем, возможно, где бы то ни было на земле. Люди здесь независимы и горды, дружелюбны и в то же время бесстрашны. Разве это не живительное зрелище? Лишь сейчас я начинаю осознавать, что те, кто возделывает поля и виноградники, — мои братья и сестры; и сердце ликует от радости, когда я ощущаю, как множатся мои связи с миром. Как обременительно великолепие! Лишь умеренность дает свободу. Тот, кто низводит окружающих до состояния рабства, сам становится рабом своей собственности и прислуги. Единственный путь к самостоятельности — это сократить свою зависимость от помощи других, полагаясь на нее лишь в тех случаях, когда она оказывается абсолютно необходимой. Теперь мы можем поступать, руководствуясь лишь собственными желаниями, не дожидаясь споспешествования других. Наши скромные трапезы не требуют утомительных приготовлений и не замыкают нас в залах и столовых. И тем не менее мы принимаем в них участие с куда большим аппетитом и встаем из-за стола куда более подкрепившимися, чем после самого пышного пиршества. Усердие и деятельность предшествуют моей трапезе, а после нее я развлекаю себя и своих детей в полях и под сенью деревьев. И хотя мне приятен вид крестьян, я не стану крестьянкой. Ибо у меня больше мыслей и круг моей деятельности шире. Мне приятен лишь их внешний вид. Они сравнительно более безмятежны, чем другие сословия, а картины природы, среди которых они живут, приятно наблюдать. Но я не предала бы забвению лучшие свойства собственной природы. Я продолжаю стремиться к утонченности и роскоши, однако эта утонченность заключается в чистоте мысли, а роскошь — в простом и непритязательном вкусе. Если бы я умела, я внушила бы всему миру подобное стремление. Я бы усовершенствовала свою душу, расширила бы свои представления, я бы направила силы на наставление близких и на приумножение человеческих познаний. Удовольствия, к которым я стремилась бы и которые сеяла бы, не зависят от величины состояния и таковы по своему характеру, что недоступны поселянам и варварам. Наш сын, взращенный на этих полях, вероятно, никогда не станет рыцарем и не впишет себя в хроники военной славы. Однако он сможет стать счастливее и лучше. Он сможет усовершенствовать свою душу и развить вкус. Он сможет стать советчиком и защитником своих сестер.