Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века - Вильям Годвин
Все было сметено в одно мгновение. Наше маленькое владение было словно специально выбрано местом отмщения Небес и понесло гораздо большие разрушения, чем все находящееся вокруг. Не осталось ни единого деревца, ни единой межи, ни единой изгороди, — казалось, сам хаос вступил в свои права, мстя за непривычный порядок и красоту, воцарившиеся здесь за последнее время.
Я не был подавлен этим потрясающим зрелищем. В этот момент природа вступила в свои права, снова сделав из меня человека. Я с легкостью отнесся к этим преходящим обстоятельствам нашего бытия и обратил все свои помыслы к детям и жене. О них, лишь о них я тревожился — живы ли они? Одна мысль о том, что с ними могло что-то произойти, заставляла стыть кровь в моих жилах. Я спустился с горы, что оказалось непросто. Я продвигался, постоянно отклоняясь от своего пути, — так изменилась поверхность земли, так глубоки и грязны стали болота. Мой ужас усиливался, по мере того как мне начали встречаться животные, павшие жертвами этой схватки стихий. С непередаваемой тревогой я видел, что среди картин этого жестокого разорения лежали мертвые и раненые люди. Я не останавливался, чтобы осведомиться, может ли им быть еще оказана какая-то помощь, — мысль, владевшая мною, не оставляла места для соображений общей гуманности.
Чуть дальше я отчетливо различил тело женщины, казавшейся мертвой, которая лежала на некотором расстоянии от какого-то жилища. Рядом с ней лежала девочка лет шести. Непроизвольно все мое внимание сосредоточилось на них; я подумал о Луизе, этом нежном и ласковом ребенке, столь похожем на свою восхитительную мать. Абрис фигуры напоминал ее, и цвет платья соответствовал тому, в котором я видел ее в последний раз. Дитя лежало уткнувшись лицом в землю. Со всем нетерпением отца я склонился над ним. Я перевернул тело, чтобы установить, мое ли это дитя. Оно было еще теплым, жизнь только что покинула его. Я взглянул в лицо девочке — оно было искажено смертельной агонией, но черты его были достаточно различимы, чтобы я убедился в том, что это была не Луиза!
Из всех выпавших на мою долю ужасных превратностей я не могу припомнить время, сравнимое с этим. Если бы не собственный опыт, я бы не поверил, что люди способны на подобные чувства. Человеческая природа такова, что высочайшая степень боли, когда душа распахивается и вбирает в себя всю необъятность горя, может длиться всего несколько мгновений. Когда несчастье, которого мы опасались, наступает или когда наши ожидания его последствий исключают последнюю надежду, в нас происходит что-то такое, что заставляет с мизантропическим спокойствием взирать на создавшееся положение, а сердце, угрюмо сжимаясь, приспосабливается к тому, чего больше всего страшилось. Наши надежды тают, а вместе с ними — наша гордость и самодовольство, позволявшие нам радоваться жизни. Но когда надежда еще борется с отчаянием или когда несчастье внезапно обрушивается на нас, тогда мы переживаем настоящий душевный разлад, в нашем сердце бушуют бури и ураганы, слишком мощные, чтобы их можно было вынести.
Такое чувство непереносимого несчастья испытал я, когда склонился над телом воображаемой Луизы, торопясь удостовериться в том, чего страшился больше всего на свете. Этот момент ничуть не более памятен, чем последовавшее за ним облегчение. Душа мгновенно обретает равновесие и мысли возвращаются к своему истоку. В экстазе восторга и изумления я захлопал в ладоши, убедившись в том, что горе миновало меня; с легким сердцем я покинул это злополучное место и кинулся к своему дому, надеясь, что мое умиротворение не было преждевременным.
Через некоторое время я достиг его. У дверей хижины я увидел свое семейство. Маргарита так же тревожилась обо мне, как и я обо всех своих домочадцах. Мы заключили друг друга в объятия. Она спрятала свое лицо на моей груди и, не таясь, рыдала. Я обнял по очереди всех детей и с наибольшим чувством Луизу. «С тобой все в порядке, папа?», «С тобой все в порядке, дитя мое?» — раздавалось со всех сторон. Посторонний зритель, не знакомый с тем, что происходило в наших душах, несомненно, изумился бы при виде восторга, переполнявшего нас посреди крушения и гибели.
Однако по прошествии некоторого времени мы огляделись и начали размышлять о новом положении, в котором оказались. С тревогой мы смотрели с Маргаритой друг на друга, пытаясь понять, что каждый из нас ощущает в этот тягостный миг.
— Крепись, любовь моя! — вымолвила Маргарита. — Не дай случившемуся сломить тебя! — В ее голосе звучали сострадание, нежность и тревога, соединение которых было невыразимо прекрасно.
— Нет, Маргарита, — ответил я с энергичной силой, — я не сломлен; я больше никогда не поддамся унынию! Разорение для меня ничто, покуда меня окружают наши дети и ты. Долго я был глупцом. Одаренный всевозможными благами, я создавал для себя воображаемые несчастья. Но теперь я прозрел. Как легко человеческая душа забывает благодеяния, которыми мы окружены и обладание которыми мы считаем само собой разумеющимся! Переживания этого утра пробудили меня, я излечился от заблуждений. Я научился ценить семейные радости, как это и надлежит делать. Что значат по сравнению с ними любые утраты? Что золото, серебро и драгоценная утварь? Тлен и прах! Человеческие лица и души, выражения любви и доброты, многочисленных, не имеющих названия привязанностей, свойственных нашей природе, — вот единственная ценность. Что титулы и высокие положения? Что поклонение толпы и похвала глупцов? Я сам себе судья! Ценность человека заключается во врожденных свойствах его души, которых его не может лишить ни власть, ни превратности судьбы. То же, чем он обязан лишь обстоятельствам, — лишь мишура и ложь. Эти бесценные и простодушные создания, стоящие передо мной в лохмотьях, милее отпрысков королей, хоть и во всей роскоши украшений. Я горжусь тем, что являюсь их отцом. Сколь бы ни был я порочен, мир должен быть благодарен мне за то, что получил возможность лицезреть их. Но моя привязанность к ним продиктована не одной лишь гордостью. Я люблю