Мастер - Лора Котовская

Возвращение к жизни произошло не постепенно — нет, меня вырвали из бездны, как рыбу, которую тащит на берег невидимое течение, и рывок был таким резким, что в груди на секунду сбилось дыхание. Сознание приплывало к поверхности не волнами, а судорожными глотками: каждый вдох — как клинок в рёбра, острый, безжалостный, заставляющий тело вздрагивать. Голова горела не огнём, а чем-то хуже: расколотая на части, и каждая мысль пробиралась сквозь трещины, как свет сквозь разбитое стекло — рваный, дрожащий, слепящий. Сосредоточиться было невозможно: мысли расползались, как чернила в воде.

Я приоткрыл глаза, и мир ответил мне сумраком. Не темнота — жидкая тень, вязкая, будто кто-то налил ночь на половину ведра и забыл размешать. Она обволакивала, давила, не давала понять, где верх, где низ. Правая рука сама потянулась к голове — как автомат, срабатывающий на опасность. Пальцы коснулись чего-то мокрого и тёплого, и тело ответило дрожью: мелкой, неукротимой, пробежавшей по спине разрядом. Кровь. Причём моя. И много.

Моя рука была в крови. Не просто капли — она стекала, как расплавленный металл, тяжёлыми тягучими нитями, собираясь в лужицу на полу. В этой лужице отражался дрожащий свет — крошечные блики плясали, как перепуганные светлячки, которым некуда спрятаться. Я понял: я разбил голову. Или мне её разбили. Было ощущение, что пострадала не только голова — я как личность ощущался неполноценным, будто чего-то не хватает. Памяти? Понимания ситуации?

Будем разбираться потихоньку. Только немного приду в себя, не шевелясь. Голова болела и отказывалась работать как нужно. Вместо стройной логики мысли прыгали хаотично и самовольно. Я был словно наблюдатель чужого процесса мышления — причём очень отрывочного, скорее инстинктивного. Казалось, теперь я — это не я, а кусочки того, что было мной, и мне никогда не стать прежним. Чтобы снова стать собой, придётся склеить разбитое, а трещины покрыть золотом — стать совершенным в своём несовершенстве. Только вот золота у меня не было. Была только кровь, тьма и осколки памяти.

Я лежал на полу, упираясь спиной в коробки, мусор, осколки чьей-то заброшенной жизни. Помещение пахло сыростью и плесенью — тяжёлым, гнилостным запахом, который въедается в кожу и остаётся с тобой надолго. Но под ним пробивался другой — восковый, тёплый, как дыхание свечей. Их было несколько, разбросанных по полу, как звёзды на дне колодца, и пламя у каждой горело по-своему: у одной — ровное, спокойное, у другой — дрожащее, будто от сквозняка, которого не было, у третьей — почти погасшее, едва тлеющее. Они освещали не пространство, а лишь его тени: паутина висела повсюду, как памятник времени, затянув этот уголок мира в кокон забвения. В её нитях запутались обрывки старых этикеток, сухие листья и даже крошечный лоскуток ткани — словно кто-то пытался здесь спрятаться и не смог. На одном из клочков ткани угадывался выцветший узор — витой орнамент, похожий на те, что используют в старых магических кругах.

Посреди всего этого хаоса была расчищенная площадка — идеально ровная, будто её выметали специально, и контраст с окружающим беспорядком настолько резкий, что становилось не по себе. На ней лежали куски сыра — не съедобного, а сухого, как кости, покрытые серой плесенью, которая в свете свечей отливала странным перламутровым блеском. Сыр здесь казался совершенно неуместным и вызвал нервный смешок. Ну какой к чёрту сыр в зловещем ритуале? А здесь, судя по всему, проводился именно он. Рядом с сыром лежал маленький ржавый нож с костяной ручкой — лезвие потемнело, будто его специально закоптили, и на металле виднелись тонкие насечки, складывающиеся в незнакомый символ.

А рядом, будто кто-то специально оставил их на память, были начертаны узоры. Не рисунки, не каракули — узоры, похожие на руны, на язык, который я знал. Или знал кто-то другой — кто-то, кто был мной, или я, который был кем-то. Линии были выведены углём, но кое-где поверх проступали тонкие штрихи, будто сделанные кровью: едва заметные, почти стёртые, но от этого ещё более жуткие. В одном месте руна была перечёркнута резким движением — так, словно кто-то в гневе или отчаянии пытался её стереть, но не смог.

И книга. Старая, обгоревшая по краям, будто её держали над огнём, пытаясь вытянуть секреты, а она не хотела их отдавать. Но и гореть тоже не хотела — скорее закопчённая. Переплёт из тёмной кожи, местами потрескавшейся, а на обложке виднелся тиснёный узор: замысловато переплетённые змеи, сжимающие в пастях собственные хвосты. На сгибах кожи проступали едва заметные бороздки — следы от чьих-то пальцев, крепко сжимавших книгу в момент сильного волнения. Я не помнил, как сюда попал. Не помнил, кто я. Вспоминать было больно — как пытаться ухватить дым руками, трогать тлеющие угли, погружаться в болото. Каждый обрывок памяти отдавался вспышкой боли, и я отступал, не решаясь идти глубже.

Но имя пришло само. Вспыхнуло в голове, как искра в темноте, и на мгновение я почувствовал себя таким знакомым, что даже боль отступила, будто испугалась этого света. А затем — удар, вспышка, потрясение. Александр Владимирович Остромир — вот моё теперешнее имя. Точнее, имя моего тела. Я негромко произнёс его вслух. Оно звучало чужим, как эхо из другой жизни, как слово, которое когда-то знал наизусть, а теперь произносишь и не узнаёшь собственного голоса.

Я посмотрел на свою руку. Кожа была бледной, почти прозрачной, как у подростка, который только-только начал расти, — сквозь неё едва проступали тонкие синие линии вен. Ни мускулов, ни грубого рельефа зрелого тела. Я потрогал себя, и тело ответило плохой координацией: движения были чуть неуклюжими, будто я учился управлять ими заново. Как будто всё это было не моё. Но тогда чьё? Я управляю — значит, моё, решил я. А кто я? С именем понятно, а детали и жизнеописание? Если мне приходят в голову дурацкие мысли, то это явно от травмы головы. Ну и от того, что очнулся не в своём теле. Бывает, что ж. В жизни вообще может быть всё что угодно. Но не стоит сейчас отвлекаться на философские рассуждения — для этого не самые подходящие время и место.

Голова всё так же раскалывалась на части. Я пытался собрать мысли, как осколки зеркала, но они скользили, не желая складываться в ясную