Мастер - Лора Котовская
Мысли бились в черепе слепым роем — я пытался выстроить их в цепь, но они рассыпались сухой листвой, шуршащей под ногами. Пальцы до побеления впивались в кожаный переплёт книги, прижатой к груди. Казалось, этот тяжёлый том — единственный якорь, удерживающий мой разум над бездной безумия. Кожа переплёта была не просто шершавой — она местами казалась чуть тёплой, будто книга дышала, и на сгибах виднелись тонкие бороздки, оставленные, наверное, моими же пальцами в моменты отчаяния или напряжённой работы.
Книга у меня. А тетрадь с символами? И ключ… Проклятье, как мне это вспомнить?
Магия меняет плоть и дух. Она учит смотреть сквозь привычную реальность. Вот эти мысли в моей голове — мои ли они? Или кто-то аккуратно вложил их мне в сознание, пока я спал? А образы? В умелых руках обычный мыслеобраз становится острее любого клинка. С каждым шагом я ощущал приток силы. Воздух вокруг начинал едва заметно гудеть, как натянутая струна, которую тронули осторожным пальцем. Хаос отступал, сменяясь холодной уверенностью хищника перед броском. «Спокойно. Решать задачи будем по мере их поступления. Всё по порядку. И хаос тоже!» — эта фраза всплыла откуда-то из глубин памяти, будто кто-то когда-то говорил её мне строгим, но не злым голосом, и она намертво врезалась в сознание.
Пройдя около двухсот метров, я остановился. Вполне достаточно. В паре шагов от тропы я нагнулся, прорезал дёрн небольшим квадратом — лезвие ментальной магии легко вошло в рыхлую землю, будто она сама хотела, чтобы её потревожили. Земля была холодной и влажной, пахла корнями и грибницей, и, когда я раздвигал её, из глубины поднимался запах сырой глины и чего-то древнего, давно забытого. Я выкопал небольшую ямку, аккуратно положил туда всё, что забрал с места ритуала: маленький ржавый нож с костяной ручкой, обрывок ткани с витым орнаментом, несколько восковых капель, застывших причудливыми каплями, и даже крошечный обломок уголька, которым, возможно, были начертаны руны. Потом замаскировал тайник: разровнял землю, положил кусок дёрна, присыпал сухими листьями и иголками. Никаких следов. Никаких доказательств. Земля хранит многие тайны, сохранит и мою. Только едва заметная неровность, которую заметит лишь тот, кто будет искать специально. Но закапывать свечи и разные бытовые предметы не запрещено.
А вот книгу я не закопал. Она выглядела обгоревшей, но страницы были целы — чёрные, как ночное небо, с тонкими, словно вытканными из дыма, символами по краям. Обложка была покрыта сажей, но не сгорела до конца, будто огонь не посмел её уничтожить. Мои руки ощущали тепло, исходящее от книги, а также ещё что-то почти неуловимое, но очень важное — как лёгкое покалывание на кончиках пальцев, будто страницы хранили в себе не только слова, но и чужую жизнь, чужие страхи и надежды. Я прижал книгу к груди и пошёл дальше.
— Нельзя, чтобы кто-то нашёл это, — подумал я. Почему-то книга казалась важной подсказкой к ритуалу и проблемам с головой и памятью. Может, я невольно подселил себе какую-нибудь нечисть, подумал я с опаской. С каждым шагом я двигался всё увереннее, и даже земля под ногами будто становилась твёрже, надёжнее, словно сама реальность подстраивалась под меня. Книга почти горела в моих руках — не физически, а какой-то внутренней теплотой, как будто она жила, и её пульс совпадал с моим. Когда я прикасался к обложке, пальцы чувствовали не просто шероховатость кожи, а ритм — не её, а свой, как будто книга знала меня, читала мои мысли и отвечала на них тихим шёпотом. Страницы шелестели сами по себе, словно ветер дул изнутри, и этот шелест напоминал шёпот на древнем языке, пробуждая смутные, почти неосознаваемые чувства — то ли воспоминания, то ли предчувствия, от которых по спине бежали мурашки.
И я пошёл по дорожке дальше, куда бы она ни вела. Тропинка, словно забытая кем-то серая лента, петляла в густой, почти осязаемой темноте. Ночь плотно укутала лес, и лишь луна, изредка проглядывая сквозь плотный полог ветвей, бросала на землю бледные, дрожащие пятна света, похожие на следы чьих-то осторожных шагов. Воздух был густо настоян на аромате прелой листвы, влажной земли и хвои, и к этому привычному запаху примешивался ещё один — металлический, едва уловимый, как запах крови или грозы, которая вот-вот начнётся. В нём чувствовалось напряжение, будто сама природа замерла в ожидании чего-то важного.
Случайный порыв холодного ветра заставил меня поднять голову, и я замер, словно пригвождённый к месту. Небо над головой являло собой картину, не предназначенную для человеческих глаз. Там, в чернильной бездне, висели две луны.
Одна — привычная, молочно-белая, заливала мир своим вечным, спокойным светом, и от её сияния даже самые тёмные углы казались чуть менее зловещими. Но рядом с ней, чуть поодаль, притаился её зловещий двойник. А вот это явно нехорошо. Во мне было будто две реакции: одна от памяти тела и от моей истинной памяти. Одна реакция — принятие как должное, а другая — удивление и небольшое напряжение. Всё это было очень странно, и от этого поднималась некоторая тревожность. Зловещий двойник был окутан аурой глубокого, пульсирующего фиолетового свечения. Этот свет не отражался на земле, а казался тяжёлым, плотным и противоестественным, словно прореха в ткани реальности, сквозь которую сочилась чуждая, холодная энергия. Это было пугающе красиво и одновременно вызывало инстинктивное отторжение, желание зажмуриться и отрицать увиденное, потому что разум отказывался принимать такую правду. Как будто бы я видел то, чего не может быть.
Я поморгал, надеясь, что наваждение спадёт. Оно осталось. Фиолетовый диск продолжал издевательски висеть на небосводе, парализуя волю, и его свечение будто проникало под кожу, заставляя кровь двигаться медленнее, а мысли — тянуться, как густая смола. Внезапно эту звенящую тишину нарушил звук. Из тёмных зарослей у тропинки донёсся тихий, но настойчивый звук — не мяуканье, а скорее сухой, трескучий щелчок, похожий на звук ломающейся ветки. Звук был настолько неожиданным и неуместным здесь, среди чужого