Чужъ - Вадим Беликов

— Понимаю.

— Давай забудем то, что было. Мы же теперь… братья по оружию.

— Ты делал то, что должен был. Но не в тот момент, когда к Зоре подошёл.

Я пошёл вперёд. Десятник остался позади, посмеялся неловко. Бросил вслед:

— Жди на выходе. Я мужиков из корчмы притащу.

Я пошёл через толпу к воротам. Движение большое. Люди текли сплошным потоком. Макушки мелькали повсюду: шапки, платки, колпаки, непокрытые головы. Голоса сливались в гул — крики торговцев, смех, ругань, детский плач. Пахло рыбой и пылью. Телега вывернула из проулка — оглобля чиркнула по плечу. Я отшагнул. Колесо проехало в двух пальцах от сапога. Возница оглянулся, что-то крикнул. Я не слышал. Толпа сомкнулась снова.

Запах полыни ударил в нос — резкий, горький, ни с чем не спутать. В ладонь вошла рукоять. Пальцы сжались сами. Я остановился. Посмотрел на руку. В ней лежал мой серп. Рукоять, обмотанная зелёной тряпкой. Лезвие тусклое, в старых зазубринах. Тёплый ещё.

Обернулся в толпу. Головы, шапки, платки. Мелькнули светлые волосы. Белые, как колос на свету. Далеко, у рыбного ряда.

Позже стал у ворот, опершись спиной о деревянную башню. Брёвна тёплые, нагретые солнцем. Серп висел на поясе.

Из толпы показался Горислав. За ним — пятеро ратников. Грузный шёл первым, на плече у него висел Митька — рыжий, пьяный, ноги заплетались. Шапка съехала на ухо, глаза мутные.

Трое других шли следом. Один — молодой, безусый, с копьём. Второй — постарше, с луком через плечо. Третий — жилистый, с мешком за спиной, откуда торчала краюха хлеба и вяленая рыбина. Все при оружии: мечи, ножи, у одного — топорик на поясе.

— Какого чёрта ты тащишь нас так быстро в глушь? — буркнул жилистый. — Мы даже доесть не успели.

— Князь приказ отдал, — отрезал Горислав. — В Волчий лес идём. Богатыря брать.

— Среди ночи? — молодой переглянулся с лучником.

— Сейчас. Этот поведёт. — Десятник кивнул на меня.

Митька поднял голову с плеча грузного. Посмотрел на Горислава. Потом на меня. Потом снова на Горислава. И рассмеялся взахлёб.

— Ты чего ржёшь? — Горислав нахмурился.

— С тебя, — ответил Митька и закатился снова.

Повёл Горислав. Я пошёл рядом. Дружина растянулась за спинами. Дорога пошла под уклон. Впереди мелкий, но быстрый ручей. Вода мутная, коричневая от глины. Переходили медленно. Камни скользкие, сапоги разъезжались. Митька отставал — нога подвернулась на переправе, хромал, матерился сквозь зубы. Грузный его подхватил под локоть, потащил. Остальные ждали на том берегу.

Дальше — овраг. Спустились, поднялись. Земля осыпалась из-под ног, хватались за корни. Вылезли.

И тут лес открылся.

Стоял как тёмно-зелёная туча. Дубы, буки, грабы — стволы в три обхвата, кроны сплетались наверху, не пускали свет. Тень лежала плотная, сырая. Мох висел с веток, как бороды. Папоротник в рост человека. Лес уходил то ввысь, по склону холма, то вниз, в низину, где клубился туман. Ни просвета, ни тропы.

Дубы и буки стояли стеной. Кора тёмная, в трещинах, поросшая мхом. Ветви переплетались, свисали. Под ногами — папоротник, прелые листья, гнилые стволы, что падали давно и уже врастали в землю. Грибы с широкими шапками впились в корни.

Ни ветерка, ни птичьего голоса. Сапоги по мху, звяканье кольчуг, дыхание. Митька хромал сзади, ругался шёпотом. Слева что-то хрустнуло. Все замерли. Тишина. Мох под сапогом чавкнул. Пошли дальше. Лес становился гуще. Стволы стояли так плотно, что приходилось пролезать боком. Ветки цепляли за плечи, за шлемы.

— Лукьян. — Голос Горислава за спиной, приглушённый. — Ты знаешь, куда идти?

— Нет.

— Тогда куда ведёшь? — спросил грузный.

— Подальше, вглубь.

— Годный план, — пробормотал Митька. Посмеялся, закашлялся. — Веди нас, прямо к вражине…

Шли ещё немного. Лес расступился — впереди поляна. Небольшая, круглая, залитая серым светом. Трава примята. Посреди — чёрное пятно старого кострища.

Я поднял руку. Дружина встала. Пошёл один.

Опустился на корточки у кострища. Угли холодные, слипшиеся, втоптанные в землю. Дожди их не смыли — значит, сверху прикрывали. Провёл пальцем по краю — сажа сухая, глубокая. Месяца два прошло.

Обошёл поляну по кругу. Трава примята в семи местах — сидели, лежали. Следы сапог, глубокие, широкие. Не охотники — те ходят легче. Дружинники. Вот здесь точили меч — на коре бука насечки. Вот здесь втыкали нож в землю — дырка узкая, ржавый след. Костёр жгли, веток много подкидывали.

— Станем тут, — сказал я. — Пусть пьяница протрезвеет. Да и вы отдохните.

— Какой я тебе пьяница… ты знаешь, в каком аду я побывал? — вырвалось у Митьки.

Его уложили возле бревна. Захрапел сразу.

Дружинники разошлись по поляне. Сбросили мешки, расстегнули пояса. Кто сел на поваленный ствол, кто прямо на мох. Достали хлеб, вяленое мясо, лук. Ели молча, отрезали ножами. Воду не пили, бурдюки берегли. Грузный вытянул ноги, привалился спиной к дереву, закрыл глаза. Двое молодых перешёптывались у края поляны, крутили головами — всматривались в чащу. Горислав сидел на корточках, ковырял ножом землю.

— Лукьян… — Горислав посмотрел на меня. Хотел добавить пару слов.

Ветер подул. За спиной, в чаще, что-то заколотилось. Я поднял палец, прикрыл молодое ухо.

Сперва — дятел. Стук частый, резкий. Не то.

В стволе зашуршало. Белка грызла кору, шелушила. Не то.

Под бревном, в норе, возилось что-то — барсук. Не то.

Ветер качнул стволы. Дерево большое, судя по дуновению — дуб, массивный. Кора тяжёлая билась, висела. Черепа на привязи. Бились друг о друга. Вывешено в ровень. Стук, стук, стук.

Я убрал палец.

— Надо пойти посмотреть. — Показал за сосны.

— Куда? Что посмотреть? — Горислав вскинул брови.

Я пошёл. Серп достал. За спиной — шаги. Горислав и двое ратников. Пригнулись. Крались следом.

Шли тихо. Сапоги по мху и не звука. Ветки раздвигали медленно, чтобы не треснули. Дышали через нос.

Дуб вырос из темноты. Огромный, старый. Ствол в пять обхватов, кора в трещинах, местами содрана, висела лоскутами. Корни выпирали из земли, как жилы. Ветви раскинулись широко, накрывала поляну тенью.

На них — черепа. Белые, блестели даже в сумраке. Каждая ветвь увешана. Волчьи. Вытянутые морды, клыки наружу. Около сотни. Висели на верёвках, на жилах. Ветер качал их — кость стучала о кость.

Я подошёл. Снял один. Понюхал. Палец провёл по лбу. Чищенный. До белизны. Мясо срезано, кость выварена.

— Волчий лес, значит, — сказал я.

Дружинники задрали головы. Один побледнел, отступил на шаг. Горислав стоял, сжав челюсть.

— Это что, всё волчьи, что ли? — спросил один, голос дрогнул.

— Не все. — Я подошёл ближе.

Среди дюжины связок две отличались. Кости короче, толще, суставы шире.