Чужъ - Вадим Беликов

— Эти собачьи.

— Кто будет такое делать? — Горислав перевёл взгляд с костей на меня. — Богатырь?

— Не он.

Я подошёл к ветви самой низкой. Толстая, старая. Место на коре вычищено — тут сидели, и не раз. Мох стёрт, дерево гладкое. Рядом, на сучке, клок шерсти. Гладкая, пышная, длинная. Взял в пальцы. Поднёс к носу. Запах сладковатый, мускусный, с кислинкой. Так пахнет зверь, что метит территорию. Или самка, что зовёт самца.

— Кошатина. — Я крутил в пальцах комок.

Горислав застыл. Двое ратников за его спиной побелели. Один отступил на шаг, задел ветку — черепа качнулись, застучали громче.

— Что ты хочешь сказать, Лукьян? — спросил Горислав.

— Смотри. Все черепа — волчьи и собачьи. Мех на ветви — кошачий, без сомнений. Но место на ветви — так сидит человек. Наполовину, по крайней мере.

— Может, оборотень? — Дружинник двумя руками сжал топор. — Я слыхал о таких. Колдуны, волкодлаки.

— Не похоже. — Я отошёл к ним. — Говорили, тут песни поют. И люди теряются так.

Они кивнули, как один.

— Ладно. Поспим и пойдём дальше.

Я пошёл назад. Горислав взял меня за плечо.

— Стой. — Шептал. — Как это поспим? Сюда приходит кто-то и сидит, с шерстью. Куда спать-то?

— Пока тут никого нет. Если будет что, я дам знать.

Сумерки накрыли лес быстро. Свет погас, поляна погрузилась в синеву. Потом и синева ушла. Стала темень. Ветер стих. Деревья стояли недвижно.

Я сидел у холодного кострища. Не спал.

Горислав ворочался на своей попоне. То на бок, то на спину. Глаза открыты, блестели в темноте. То жмурил насильно, то открывал с выдохом.

Двое дружинников спать отказались сразу. Сели у края поляны, спиной к спине. Один — молодой, с рябым лицом, положил меч на колени. Второй — постарше, с серьгой в ухе, крутил в пальцах оберег — медвежий коготь на шнурке. Глядели в чащу.

Митька храпел у бревна. Грузный спал сидя, привалившись к дереву. Остальные — кто на мху, кто на мешке.

— Слушай, Лукьян, — сказал тихо Горислав. Лежал спиной ко мне. — Ты правда упыря видел?

— Видел.

— Страшный, как говорят?

— А что говорят?

Горислав помолчал. Потом заговорил, всё так же не оборачиваясь:

— Говорят, упырь — он не просто мертвяк. Он сперва своих жрёт. Сперва жену, потом детей, потом родителей. Высасывает кровь по капле, пока те спят. А те не просыпаются — он сон наводит, глубокий, как смерть. Проснутся — а на теле ни ранки, только слабость. И так ночь за ночью, пока не помрут. Тогда он за чужих берётся. Говорят, у него два ряда зубов и язык как у змеи — длинный, раздвоенный. Он им кровь и сосёт. А ещё говорят — он плачет, когда пьёт. Слезами кровавыми. Потому что сам не хочет, а остановиться не может.

Ветер качнул ветви. Листав зелёная упала. Горислав перевернулся на спину.

— Правда? Два ряда? И плачет?

— То, что два ряда, это точно.

Холод пошёл по телу — от ступней, от кистей, к груди. Волосы на руках встали дыбом. Правая рука онемела, левая нога — чужие, как брёвна. Глаза открыл. Ночь. Темень. Все спят.

Горислав храпит, запрокинув голову. Дружинники, что сидели на стороже, привалились друг к другу, головы свесили. Сопят. Остальные также.

Издалека, от старого дуба, донёсся звук. Мурчание. Низкое, глубокое, ласкающее кожу. Шло не через уши — через кости. Пальцы расслабились, веки налились тяжестью. Рот раскрылся сам — ни звука. На голову давило сладкое урчание. Сознание ускользало.

Взялся за онемевшую руку. Поднял. По плечо — не моя. Сжал старой рукой. Ногти вошли глубже в кожу. Где-то вдалеке прорвалась боль. Ударил кистью о ствол дерева. Глухо. Ещё раз. Ещё. Бил, пока пальцы не отозвались — искрой, дрожью. Пока не почувствовал каждый сустав.

Ногу оторвал от земли с трудом — будто из глины выдирал. Встал. Покачнулся. Подошёл к Гориславу, взял за плечо, растормошил. Спит. Голова болтается.

— Горислав. — Язык ещё немел, ворочался с трудом. — Горислав!

Пальцами подкатил ему веки. Зрачки бегали из стороны в сторону — как мыши в клетке. Не просыпался.

Мурчание усилилось. Пальцем закрыл молодое ухо. Звук стал ярче — и боль пронзила голову, от виска до затылка. Я упал на колени. Дышать — мелко, часто. Отпустило. Встал. Серп достал.

Молодой глаз закрыл. Старый открылся. Лес стал серым, плоским. На ветви дуба, в той стороне, где висели кости, пульсировало красное пятно. От него сочилась алая дымка, стелилась туманом по земле. Текла меж стволов, огибала корни. Дотянулась до поляны. Обвила спящих. Поднималась выше — по ногам, по рукам, к лицам.

Я пошёл на пятно. Ногу волочил за собой.

Пробрался ближе. Старался тихо — шаг, замираю, шаг. Серп прижат к бедру, чтобы не блеснул на лунном, тусклом свете. Ветки разводил медленно, отпускал без треска.

Дуб стоял надо мной. Черепа застыли. На той ветви, где я нашёл шерсть, сидело нечто. Спиной ко мне. Тёмное. Голову опустило, руки перебирали что-то на коленях.

Тело в мой рост. Пушистое — шерсть густая, чёрная, местами слиплась в колтуны, торчала в стороны. Хвост свисал с ветки, вился судорожно. Одна лапа качалась в воздухе. Кошачья. Пальцы с подушечками, когти втянуты. Мурчание шло от него — низкое, грудное, как котёл на слабом огне.

Чёрная голова приподнялась. Уши вытянулись — острые, с кисточками. Одно повернулось в мою сторону.

— Чего не спишь? — заговорил он. Голос певучий, но хриплый и ломаный.

Я остановился.

— Ты кто?

— Это ты в гости пришёл, тебе и отвечать. — Лапы продолжали копашиться на коленях.

— Лукьян.

Я подошёл ближе. Услышал шкрябание.

Он резко повернул голову. Морда кошачья, шерсть густая, засмоктанная, в слюне. Рот с белыми клыками — верхние торчали вниз, нижние вверх. Нос влажный, чёрный. Усы длинные, подрагивали. Только глаза — навыкате, как у рыбы, вышли из орбит. Смотрели в стороны, горели ярко, отражали лунный свет. Облизнулся — язык шершавый, розовый.

— Так ты почему не спишь, Лукьян? — повторил он.

— Нужно, чтобы спал?

Кот чуть голову склонил, дёрнул ухом.

— Вы за Илюшкой пришли?

— Богатырь?

— Да, ещё какой. Сил немерено. Рычит так, что шишки падают. Не боишься его?

— Знаешь, где он?

— Знаю. Только вы не найдёте его.

— Почему?

Кот обернулся ко мне. Лапой взялся за верёвку, пододвинулся ближе к краю ветви. Достал голову. Рыжая, конопатая. Митька. Кровь капала на землю с шеи, тёмная, густая. Глаза