Брачный договор для чужой невесты, или Мелкий шрифт кусается! - Тая Подлунная

— Великолепно, — выдохнула я. — Нотариально заверенная ромашка. Цветёт по протоколу, вянет по сроку.

Печать на манжете щёлкнула зубцами.

— Ромашка кусачая, — деловито пискнула она.

— Это утешает.

— Не всех.

Печать подтянулась выше по ткани, юркнула под край рукава и устроилась на запястье. Алый воск оказался тёплым, как кружка, которую забыли на столе.

Я могла продолжать срываться за процелурой записывая чужое лицо в обстоятельства дела, тело — в объект исследования, а корсет — в отдельный состав преступления против дыхательной системы. Но ровное тепло печати делало всё слишком живым.

Резко захотелось пресесть. Кресло немедленно сообщило, что край не для сидения.

Платье добавило особое мнение. Корсет выступил третьей стороной.

— Процессуальная воронка, — пробормотала я и перехватила свиток удобнее. — Сначала тебя убивают подпунктом, потом мебелью.

Паника ждала за рёбрами. Она cидела тихо, аккуратно, как плохая новость в конверте. Дай ей зацепиться за край — и она развернулась бы на всю комнату: я умерла, я не дома, у меня чужие руки, чужие родственники, чужой жених, живой договор, зубастая печать и пункт 21.4, который через семьдесят два часа, по всей вероятности, сделает со мной что-то очень окончательное.

Я вдохнула. Корсет не согласился. Я вдохнула поменьше. Вот так и строится взрослая жизнь: сначала уменьшаешь ожидания, потом объём лёгких.

— Инвентаризация, — велела я себе.

Юрист без инвентаризации — это просто нервная женщина с доступом к чужим бумагам.

Первое — попаданки и что я знаю о них?

Ничего. Я читала договоры, а не романы про героинь, что просыпались в чужих телах, наверняка, к обеду они имели пророчество, гардероб и заинтересованного герцога.

У меня заинтересованный лорд, который больше похож не на романтическую перспективу, а на человека, способного оформить моё исчезновение в трёх экземплярах.

Затем привычки тела Эленоры Лидской. Оно реагировало бессознательно. На Аделину — сжималось. На Аврелию — отзывалось болью где-то под горлом. И хотело отступить от зеркала.

Тело помнило людей. Я помнила пункты. Пока что союз был спорный.

И наконец пункт 21.4.

Я осторожно развернула свиток на коленях. Он глянул на меня и снова закрылся. Очень воспитанный документ. Почти коллега.

Строки на пергаменте всё также держался. А мелкий шрифт оставался страшнее любого проклятья. Подпункты: ограничения, наследственные условия, родовые гарантии.

Подпункт 21.4. Преимущественное право первой стороны на родовую магию второй стороны вступает в силу через семьдесят два часа с момента первичного кровного подтверждения путём нивелирования носителя.

Я перечитало несколько раз — иногда мозг требует повторить смертный приговор, вдруг он смутится и станет распиской за доставку.

Не стал. Семьдесят два часа с момента первичного кровного подтверждения. Мой палец, прокушенный на алтаре, коротко заныл, будто его вызвали свидетелем.

— То есть таймер уже пошёл, — уточнила я вслух.

Печать высунулась из-под рукава на полобода.

— Пошёл, юристочка.

— Прекрасно.

— Не прекрасненько.

— Я сейчас не выбираю точные термины, я удерживаю личность от растекания по ковру.

Печать выдержала паузу, будто проверяла допущение на допустимость, и деловито цокнула.

— Тогда прекрасненько временно принимается.

Я закрыла глаза.

— Бежать, — сказала я.

Первый человеческий вариант. Простой, тёплый, понятный.

— Выйти из комнаты, найти чёрный ход, стащить плащ и исчезнуть отсюда.

— Из аббатства, — деловито уточнила Печать.

— Что?

— Не «отсюда». Из Аббатства Серого Камня. Резиденция рода Эйт. Большой зал сверху: утром венчает, после обеда судит. Архив снизу, кабинет арбитра сбоку, кухня где-то внизу и ворота, через которые вас сейчас не выпустят.

Я молча переварила топографию. В прошлой жизни я всегда знала, где у суда выход. Здесь ЗАГС, архив, суд и тюрьма вежливо притворялись одним зданием.

Деньги? Нет. Документы? Чужие. Дороги? Неизвестны. Союзники? Зубастая печать размером с монету и свиток с кровавым пунктом.

Даже если бы я убежала, пункт не обязан был уважать географию. Закон приходит не потому, что ты готова. У него срок.

— Сбежать не получится, — поняла я.

Печать только сильнее прижалась к запястью под рукавом.

Я взглянула в зеркало ещё раз. Лицо оттуда смотрело на меня уже не испуганно. Упрямо? Похоже. Или мне хотелось так думать. Оно всё ещё было чужим, но это не отменяло от того, что нужно приниматься за работу.

Работа простая. Установить стороны. Найти источник подмены. Получить доступ к оригиналам. Выяснить, как отменяется «нивелирование» без гибели носителя. Не позволить тётушке Аделине унести доказательства. Не доверять нотариусу — имя всплыло само: Дриан, — родне, мебели и красивым формулировкам.

В целом понедельник почти узнаваемый, если не считать магического таймера, который обещал убить меня быстрее любого дедлайна.

Я поднялась.

Платье тут же натянулось на груди с видом оскорбленного свидетеля. Пришлось поправить лиф, затем рукав, затем волосы, которые явно жили по местным правилам и меня в них не посвящали. Зато пальцы Эленоры шпильки знали. Нашли нужный угол, подхватили прядь, закрепили так уверенно, будто всю жизнь только этим и занимались.

Я смотрела на собственную руку и чувствовала себя младшим юристом при чужом теле: навыки есть, доступа к инструкции нет.

— Спасибо, — буркнула я пальцам.

С пальцами следовало держаться корректно. Они пока были единственными сотрудниками, которые не спорили и приносили пользу.

На столике нашлась тонкая лента. Я обвязала свиток, но узел делать не стала. Живые документы, наверное, не любили, когда их душат ради порядка. Прятать свиток тоже было бессмысленно: он выглядел как улика, которая сама просится в протокол.

Печать потянула рукав зубцами.

— Юристочка.

— М?

— Вы сказали в часовне хорошее.

— Я много чего сказала в часовне. У меня был дебютный процесс в этом теле, я нервничала творчески.

— Хлестко. Про пункт.

Я замерла. К черту магию, родовую память и бонус к сомнительному браку.

Просто старая привычка, выученная в коридорах, где принтер жевал приложения к договору, нотариус смотрел поверх очков, а партнёр говорил: «ну впиши, клиент просит».

Там я тоже не материлась. Почти.

Я выбрала формулировку для зала: судье не за что цепляться, адресату понятно куда идти.

— К пункту седьмому всех вас, — сказала я.

Печать звякнула зубцами так радостно, будто ей наконец выдали гербовую бумагу и разрешили кусаться по форме.

Ничего не вспыхнуло. Пол остался полом. Мироздание не подало возражений. Зато я наконец узнала себя.

Паспорт не перенёсся. Сумка тоже. Нормальная обувь вообще решила предать меня первой. А вот это осталось: злиться так, чтобы выглядело прилично.

— Хорошая формула, — одобрила Печать. — Злая, но чистенькая.

— Это краткое ходатайство к мирозданию.

— Мироздание часто отказывает.

— Тогда будем обжаловать. Мне не впервой.

Я взяла свиток обеими руками.

В зеркале чужая невеста держала живой договор. Под