Брачный договор для чужой невесты, или Мелкий шрифт кусается! - Тая Подлунная

Параграф тебя задери, Эленора, могли бы мы как-нибудь договориться о порядке представления доказательств?

Память тела не сказала словом «опасность». Она сделала хуже: выдала мелкую бытовую реакцию. Чуть ниже подбородок. Чуть тише дыхание. Пальцы ближе к свитку, как будто эту тёмно-зелёную тесьму уже видели у двери, за которой лучше не спорить.

Свидетель из тела Эленоры был отвратительный: показывал жестами, молчал по существу и находился слишком близко к моим нервам.

Слуга поклонился.

— Леди Лидская. Лорд Эйт. Госпожа Аделина велела передать, что свиток необходимо немедленно доставить независимому нотариусу для ревизии.

Свиток в моих руках открыл очень недовольный глаз.

— Независимому нотариусу, — повторила я.

— Да, леди. Во избежание дальнейших недоразумений между семьями.

Нотариально заверенная наглость иногда приходит не в мантии, а в чужой ливрее.

Маркеран повернулся к слуге всем корпусом. Он не шагнул ближе. Просто изменил угол, и коридор внезапно стал меньше.

— Назовите нотариуса.

Слуга сглотнул.

— Мне не сообщили, лорд.

— Кто выдал распоряжение письменно?

— Госпожа Аделина велела устно.

— На каком основании?

— Как ближайшая родственница леди Лидской.

— Ближайшая родственница не имеет доступа к документам рода Эйт.

— Но свиток касается леди Лидской.

— Свиток касается попытки её убить, — заметила я. — А это, знаете ли, меняет порядок выдачи на руки. Даже в очень семейных семьях.

Печать на манжете тихо зашуршала зубцами. Слуга наконец посмотрел на неё. И сделал ошибку. Он решил, что маленькое — значит декоративное.

— Леди, — он протянул руку, — прошу передать свиток. Мне приказано доставить его без задержки.

— Не трогайте, — сказал Маркеран.

Поздно. Слуга схватился за край свитка. Печать сорвалась с моей манжеты алой монетой, ударилась о его палец и клацнула. Не громко, но очень убедительно.

Мужчина вскрикнул и отдёрнул руку. На указательном пальце проступил красный след воска — ровный полукруг зубцов. Крови почти не было, зато вид у слуги стал такой, будто его только что оштрафовал канцелярский предмет.

— Она меня укусила!

— Она предупредила, — поправила я. — Укусила бы сильнее — вы бы сейчас подавали заявление на возмещение пальца в трёх экземплярах.

Печать отскочила обратно на мою манжету и гордо развернулась к пострадавшему гербом.

— Не ваше.

Тоненький голос прозвучал в коридоре так уверенно, что безогневые свечи, кажется, стали светить официальнее. Слуга прижал палец к груди.

— Это нападение на представителя рода Лидских!

Вот оно. Не «человека госпожи Аделины». Не «посыльного». Рода Лидских. Я посмотрела на белую тесьму у него на рукаве. Потом на Маркерана.

Он уже смотрел на тесьму. Мы обменялись взглядами. Без романтики, без музыки, без внезапного понимания сердец. Просто два человека увидели одну и ту же строку в живом документе: Аделина больше не плачущая тётушка на скамье. Аделина двигает людей по дому, проверяет доступ к свитку и пытается вынести улику до того, как мы успеем закрыть шкаф.

Семейная любовь, как выяснилось, тоже имела исполнительную службу.

— Ваше имя, — потребовал Маркеран.

— Теренс, лорд.

— Дом?

— Лидских, лорд.

— Служба?

— При госпоже Аделине.

— Вы свободны, Теренс. Передайте госпоже Аделине: свиток остаётся у леди Лидской под защитой рода Эйт. Любая следующая попытка изъять его без моего распоряжения будет рассмотрена как вмешательство в расследование подмены брачного договора.

Слуга побледнел.

— Лорд, госпожа сказала…

— Вы уже передали её позицию.

Маркеран говорил ровно. В его голосе не было угрозы, и именно поэтому угроза чувствовалась лучше: она не нуждалась в украшениях. Слуга поклонился ещё раз, неловко, почти согнувшись вокруг укушенного пальца, и отступил по коридору. Печать проводила его взглядом.

— Бежит не туда.

— А куда ему надо? — спросила я.

— К лекарю. Потом к разуму.

— Второй адрес в этом доме вообще существует?

Печать подумала.

— По слухам.

Маркеран повернулся к дверям кабинета.

— Фарн.

Из тени у стены немедленно выступил мужчина в серой форме. Я вздрогнула. Не потому что испугалась — хотя немного да, — а потому что он всё это время стоял так тихо, будто был частью коридора и получал жалованье камнем.

— Лорд.

— Два стражника к покоям леди Лидской. Смена каждые шесть часов. Доступ — только по моему письменному распоряжению или по распоряжению леди Лидской, подтверждённому Печатью.

Печать на моей манжете важно выпятилась.

— Подтвержу.

— Все проходы к архиву закрыть. Слуги домов Лидских, Мэррусов и Кора — без сопровождения в фамильное крыло не входят.

Фарн коротко поклонился.

— Будет исполнено.

Я посмотрела на Маркерана.

— Вы только что ограничили доступ моей семьи к моим же покоям.

— Да.

— На основании укуса.

— На основании попытки изъять ключевую улику под устное распоряжение заинтересованного лица.

— Звучит лучше.

— Поэтому я арбитр.

Это была почти шутка. Я бы даже улыбнулась, если бы внутри не шевелилось холодное: Аделина уже знает достаточно. Не всё, но достаточно, чтобы действовать. Значит, кто-то донёс. Значит, у неё есть люди возле кабинета, возле часовни, возле моих покоев. Значит, до конца этих семидесяти двух часов я не просто читаю договор.

Я ношу улику. И эта улика моргает. Свиток в моих руках действительно моргнул. Очень обиженно.

— Не принимайте на свой счёт, — пробормотала я. — У вас прекрасные доказательственные качества.

Почти эталонные, между прочим. Печать деловито щёлкнула.

— Если этот гражданин ещё раз сюда сунется, я укушу не за палец. И, лорд Эйт, для протокола — я не пёс, я процессуальный инструмент.

Свиток в моих руках открыл глаз. И посмотрел не на слугу. На тёмный проход к архиву.

За вторым томом реестра я пошла одна.

Да, звучит как плохое решение. В мою защиту: плохие решения часто приходят в костюме срочных рабочих необходимостей и говорят голосом «ну это же всего на минуту».

Маркеран был в кабинете с Фарном и двумя стражниками, оформлял запрет доступа так, будто писал не распоряжение, а маленькую крепостную стену. Печать сидела у меня на манжете. Свиток лежал в кабинете под стеклянным колпаком, который Маркеран назвал «временной защитой», а я — «аквариумом для обиженного документа». Свиток обиделся, но остался.

А второй том реестра передач магии остался в архиве. Тот самый, где должны были быть записи по старым брачным договорам и, возможно, следы того, кто знал формулировку до подмены. Я дошла до двери, посмотрела на короткий коридор, на безогневые свечи, на собственную манжету.

— Быстро туда и обратно, — сказала я.

Печать щёлкнула.

— Это фраза, после которой в плохих делах находят труп.

— Спасибо. Очень мотивирует.

— Не ходите.

— Пятьдесят шагов.

— Убийцы тоже умеют считать.

В нормальном мире я бы послушала говорящую восковую