Брачный договор для чужой невесты, или Мелкий шрифт кусается! - Тая Подлунная

Я замерла, Маркеран тоже, даже Печать на манжете притихла.

— Вы уже были здесь? — спросил он.

— Я — нет.

Глупая фраза, но очень точная. Маркеран услышал точность. У этого человека, похоже, вместо слуха была канцелярская экспертиза.

— Леди Лидская?

— Тело помнит, — выдохнула я.

И вот это напугало сильнее, чем пункт про нивелирование. Пункт был врагом с адресом. Его можно было читать, оспаривать, разбирать на слова. А чужая память сидела прямо в пальцах. Подсказывала до того, как я успевала спросить. Делала меня не единственным пользователем собственного тела.

К пункту седьмому всех вас, включая нервную систему.

В прежней жизни я не любила, когда клиент говорил: «Я не подписывал, это рука сама». Обычно рука оказывалась вполне клиентская, просто совесть опаздывала к сделке.

Теперь моя собственная рука первой явилась на заседание и дала показания против меня. Очень смешно. Правда, смеяться не хотелось.

Я отдёрнула руку. Печать тут же прижалась к запястью.

— Не кусаю, — сообщила она шёпотом. — Это своё.

— Спасибо за уточнение. Очень поддерживает.

Маркеран молча достал футляр сам и положил на узкий архивный стол. Внутри лежали две вещи: плоская копия скрижали на тонком сером листе и свиток-дубликат брачного договора. Свиток спал. Глаз на третьей складке был закрыт, но ресницы — если это можно было назвать ресницами у документа — дрожали.

— Скрижаль рода, — Маркеран коснулся серого листа. — Запись до подмены. Эта копия снимается раз в год и не редактируется.

— То есть контрольный экземпляр.

— Да.

— Почему его не смотрели перед свадьбой?

— Потому что контрольные экземпляры смотрят при споре.

— А спор возникает после смерти носителя, — закончила я.

Молчание снова стало ответом.

Прекрасно. Контрольный экземпляр лежит в шкафу, текущий текст убивает носителя, а процедура потом гордо показывает: вот же, старая версия сохранилась. Очень утешительно для покойной стороны.

Я наклонилась к серому листу. Формулировка была сухая, старая, неприятная, но не подлая: «При добровольном согласии второй стороны на передачу родовой магии посредством смерти, подтверждённом перед скрижалью и двумя свидетелями…»

Я перечитала. Потом развернула свиток. Свиток открыл глаз и посмотрел так, будто я нарушила его послеобеденный режим без достаточных оснований.

— Потерпите, коллега, — пробормотала я. — У нас очная ставка текстов.

В свитке стояло другое: «Преимущественное право первой стороны на родовую магию второй стороны вступает в силу через семьдесят два часа с момента первичного кровного подтверждения путём нивелирования носителя».

Никаких кровавых печатей на полстраницы и злодейских завитушек. Согласие убрали. На его место — нивелирование носителя и семидесятидвухчасовой срок. Чистая строка, чистые чернила, очень грязный смысл.

Я провела ногтем вдоль края строки, не касаясь чернил.

— Вот она.

— Подмена, — произнёс Маркеран.

— Не просто подмена. В старой версии смерть — ужасное условие, но с согласием. В новой человек становится носителем, спорной стороной и расходным материалом в одном абзаце.

Печать зло клацнула.

— Расходный материал кусать нельзя. Он уже бедненький.

— Нельзя, — согласилась я. — Кусать надо того, кто так пишет.

Маркеран стоял рядом, слишком неподвижный. Я посмотрела на него боковым зрением. На пальцы, сжатые на краю стола. На ровную линию плеч. На то, как он чуть отвернул лицо от светового пятна, будто текст ударил сильнее, чем он хотел показать.

— Вы знали, что оригинальная формулировка такая? — спросила я.

— Да.

— И поэтому сразу поняли, что «нивелирование» не ваше слово.

— Да.

— Тогда вопрос: кто ещё знал старую формулировку достаточно хорошо, чтобы заменить ровно то, что надо?

— Дриан. Нотариус рода. Эстер мог знать через него. Аделина — нет, если ей не показали.

Список снова стал коротким. Списки в расследованиях любят притворяться короткими. Потом из них вылезают тёти, партнёры, дворецкие, старые ключи и семейные тайны с плохой привычкой переживать людей.

Я аккуратно закрыла контрольный лист. Пальцы опять сами прижали правый нижний угол, чтобы футляр закрылся без щелчка. Маркеран конечно же заметил.

— Эленора часто бывала здесь, — сказал он.

— Видимо.

— Вы не помните.

— Я помню, где стоит документ. Я не помню, почему рука туда пошла.

Фраза получилась слишком честной.

Печать шевельнулась под рукавом. Тёплый воск лёг ровно на пульс, как маленькая деловая ладонь.

Если это тело помнило архив, оно могло помнить и людей. Могло дёрнуться к Аделине, отступить от Дриана, замереть перед Маркераном. И каждый такой жест будут видеть раньше, чем я успею придумать юридически приличное объяснение.

Чужая память — плохой свидетель. Она не врала. Просто делала ход первой, а мне оставляла объяснения для людей, которые всё замечали.

Маркеран не стал добивать вопросом. Вместо этого взял со стола стальное перо, которое принёс из кабинета в отдельном кожаном футляре, и положил рядом с двумя текстами.

Красный след воска на металле смотрелся почти весело.

— Это перо лежит в моём столе уже пять лет, — произнёс Маркеран, не глядя на меня. — Сегодня я впервые подумал, что лучше бы его не было.

Из архива мы вышли с двумя доказанными строками, одним стальным пером и ощущением, что род Эйт строили люди, которые любили документы больше окон.

Окна там были. Где-то. Теоретически. На практике коридор обратно в кабинет Маркерана тянулся узкой каменной кишкой, освещённой безогневыми свечами и моим всё более крепким желанием найти автора пункта двадцать один-четыре и спросить, как у него с совестью, зрением и базовым уважением к живым носителям.

Печать сидела на манжете тише обычного и это настораживало. Когда говорящий воск молчит, в мире либо всё хорошо, либо он выбирает, кого кусать первым.

— Вы не ответили, — произнёс Маркеран, не оглядываясь.

— На какой из вопросов? У нас сегодня ассортимент.

— Кто вы такая.

Конечно. Я могла бы сказать: «женщина, которой сейчас нельзя доверять собственным пальцам». Или: «ваша невеста с чужым лицом». Или совсем честно: «человек, который знает, что такое нотариальная копия, но не знает, почему тело Эленоры умеет закрывать футляры без щелчка». Вслух вышло лучше.

— Та, кто только что доказал подмену двух строк. Остальное пока не имеет доказательственного значения.

— Имеет, если это влияет на договор.

— На договор сейчас влияет слуга у вашей двери.

Мы остановились. У двери кабинета, там, где час назад никого не было, стоял мужчина в ливрее. Высокий, худой, с аккуратной папкой под мышкой и лицом человека, которому приказали выглядеть незаметно, но забыли объяснить, что незаметность не сочетается с ожиданием у чужого закрытого кабинета.

Ливрея была тёмно-зелёная, с белой тесьмой на рукавах. Не цвета Эйтов.

Моё тело отреагировало: плечи чуть напряглись,