Париж. Город огней - Виктор Гюго
Выйдя на главную центральную улицу, он вообразил себя в большом чудном городе, который вдруг в дождливый день по капризу волшебника накрыт крышей со всеми его улицами, площадями, домами, предместьями.
Мрак, еще гнездившийся в углублениях крыши, умножал до бесконечности лес столбов, расширял тонкие стрелки сводов, увеличивал легкие галереи, висевшие на колоннах; вообще над этим странным городом возвышалась во мраке какая-то чудовищная металлическая растительность, бесконечные ветви которой, переплетаясь, расходились во все стороны. Некоторые улицы спали еще непробудным сном за запертыми решетками. Маленькие лавки павильонов с живностью и маслом безмолвно виднелись в пустынных галереях, слабо освещенных газовыми рожками. Павильон морской рыбы только что открылся, и в нем не было прохода от больших телег с бесчисленными корзинами и серыми мокрыми мешками, в которых ежедневно доставляются по железным дорогам все богатства океана. Чтобы спастись от этого наплыва возов, Флоран со своим новым приятелем бросился в сторону и попал между колесами громадных желтых повозок с цветными фонарями, запряженных четверкой; здоровенные носильщики вынимали из них ящики яиц и корзинки с маслом и сыром и носили их в павильон, где чиновники при свете еще горевшего газа записывали все товары в большие книги. Высвободившись из этого хаоса, молодые люди очутились среди благоухающей атмосферы цветочного ряда. Тут продавались только что срезанные цветы, и повсюду направо, налево, впереди, сзади виднелись громадные четырехугольные корзины с розами, фиалками, георгинами, маргаритками, прелестные радужные цвета которых еще рельефнее выдавались при мерцающем свете зажженных там и сям свечей. Далее в тех же крытых улицах женщины продавали горячий суп и кофе. Флоран с завистью отворачивался от этой соблазнительной картины, а Клод, стягивая красный ремень, которым он был подпоясан под пальто, с насмешкой сказал полуголосом:
– Странное дело, вы, вероятно, это заметили. Всегда найдется человек, который угостит вас вином, но никогда не набежит дурак, который заплатил бы за ваш завтрак.
Впрочем, юный живописец смотрел более с художественной точки зрения на громадные запасы всевозможной пищи, стекающиеся каждое утро в центральный рынок.
Он целые ночи проводил в этих улицах и переулках, мечтая о великолепной картине, которую можно было создать из всех этих роскошных сокровищ – овощей, плодов, рыбы и мяса.
Он и теперь не переставал восхищаться переливами цветов и прелестью оттенков, поражавших его на каждом шагу. Флорану казалось, что Клод в своем художественном восторге забывает, что все эти живописные предметы служат для пищи; но Клод вдруг резко воскликнул:
– К тому же я здесь завтракаю, хоть глазами; это лучше, чем ничего. Иногда, забыв накануне пообедать, я на другое утро спешу сюда, и мои прелестные овощи кажутся мне лучше, чем когда-нибудь.
Разговаривая таким образом, Клод ускорил шаг и привел своего товарища обратно к церкви Св. Евстафия. Тут Флоран сел на скамейку, совершенно изнемогая от усталости и голода. Воздух становился свежее. Сероватое небо освещалось на востоке розовыми полосами, и зарождавшееся утро распространяло такое нежное благоухание, что Флоран подумал, не перенесен ли он волшебством в деревню среди полей и лугов. Но Клод молча указал ему на соседний ряд ароматических трав, заваленный грудами тмина, чеснока, шарлот, лаванды и больших лавровых веток, сильный запах которых царил над всеми другими. Освещенный циферблат башенных часов Св. Евстафия медленно бледнел и исчезал из вида, как пламя свечи, поглощенное лучами утреннего солнца. В соседних кабачках газовые рожки гасли один за другим, как звезды перед пурпурным рассветом. Флоран с изумлением смотрел на громадные здания центрального рынка, которые теперь выступали из мрака, полускрывавшего до сих пор их бесконечные прозрачные линии. Эти здания принимали определенную, твердую форму; серо-зеленоватого цвета, с чудовищными арками и столбами и беспредельными крышами, они казались еще колосальнее. Их правильная, однообразная геометрическая масса, рельефно выступая при дневном свете, походила теперь на какую-то гигантскую современную машину – чудовищную, неизмеримую, на какой-то громадный паровик, переваривающий пищу целого народа, на колоссальное брюхо из стекла, дерева и металла, поражающее своей чудовищной красотой и могучей силой своего механического двигателя, действующего на всех парах при одуряющем шуме колес и поршней.
Но Клод отвлек внимание Флорана от рынка; вскочив на скамью, он с энтузиазмом показал ему на великолепную картину восхождения солнца над морем зелени. Это действительно было море, простиравшееся от площадки Св. Евстафия до Рыночной улицы, между двумя группами павильонов. День медленно пробуждался, окрашивая все бледным сероватым светом. Зеленые волны наполнявшего мостовую и тротуары моря овощей принимали самые нежные оттенки: мягко-фиолетовый, молочно-розовый, желтовато-зеленый; а по мере того, как на небе загоралась пурпурная заря, зелень пробуждалась и рельефно выступала из однообразной, сумрачной тени, еще устилавшей землю. Салат, латук, цикорий, тучные и маслянистые от навоза, выставляли свои блестящие сердцевины; шпинат, щавель, артишоки, бобы, горох, римский салат, перехваченный соломинками, блестели всеми оттенками зеленого цвета – от яркого стручка до бледной зелени сельдерея и порея. Но резче всего били в глаза кровавые пятна моркови и непорочно-белые пятна репы. В конце Рыночной улицы поднимались горы громадных кочанов белой капусты – крепких, как свинцовое ядро; кудрявой с ее большими, словно бронзовыми, листьями; красной, которая горела пурпуром под лучами восходящего солнца.
На другом конце, на площадке Св. Евстафия, возвышалась целая баррикада оранжевых тыкв, самодовольно выставлявших свое громадное чрево.
Между всем этим разнообразием цветов и их оттенков блестели там и сям кроваво-красные томаты, желтоватые огурцы, лиловые демьянки; траурные же ряды черной редьки представляли последние пятна мрака среди веселого блеска рождающегося дня.
Вне себя от восторга, Клод хлопал в ладоши. Он находил «эти подлые овощи чудовищными, безумными, величественными»; он утверждал, что «они не были мертвы, а, сорванные накануне, они ждали завтрашнего солнца, чтобы сказать ему последнее „прости“ на тротуарах рынка». Он видел, как они жили и открывали свои листья, словно еще находились на своем мирном, теплом навозном ложе. Он уверял, что слышит тут предсмертный колоколец всех окрестных огородов. Между тем толпа, наполнявшая узкие проходы между грудами зелени, все увеличивалась; белые чепцы, черные кофты и синие блузы кишели повсюду. Большие корзины носильщиков возвышались над головами всех. Мелочные торговки и овощники покупали, торопились. Вокруг гор капусты виднелись отставные солдаты и монахини, а повара общественных школ стойко торговались из-за каждого гроша, рассчитывая на хорошую поживу. Бесконечные ряды возов продолжали тянуться, и масса выгружаемой зелени все росла