Париж. Город огней - Виктор Гюго

Если же вы желаете получить от старого города впечатление, какого никогда не будет в состоянии дать вам новый Париж, то поднимитесь пораньше утром, в большой праздник, например в первый день Пасхи или на Троицу, на один из возвышенных пунктов, господствующих над всей столицей, и ждите пробуждения колоколов. Вот вы дождались этого момента, когда по сигналу неба, данному первым солнечным лучом, брызнувшим над горизонтом, сразу дрогнут все эти сотни колоколен. Сначала от одной церкви к другой понесутся редкие удары колоколов, как в оркестре перед началом увертюры проносятся отдельные звуки.

Пока еще вибрация каждого колокола поднимается к ясному утреннему небу как бы отдельно, чистым, кристаллическим звуком, но понемногу эти звуки, усиливаясь, сливаются в одно целое и соединяются в один великолепный аккорд. Теперь с бесчисленных колоколен несется сплошное звучное гудение; оно волнами расстилается над Парижем, и далеко за его пределы несутся отзвуки его могучих раскатов. Это море гармонии не хаотично. Несмотря на всю свою ширину и глубину, оно все-таки остается как бы прозрачным. Вы свободно можете проследить, как в нем змеиными изгибами проносятся отдельные группы звуков, брызжущих из прорезов колоколен; можете расслышать диалог важного басового колокола и суетливо-крикливого тенорового; можете видеть, как с одной колокольни на другую перелетают октавы, как легко возносятся крылатые, пронизывающие ноты серебряного колокола и как грузно падают глухие звуки деревянного; можете любоваться роскошными переливами и гаммами всех семи колоколов церкви Святого Евстафия, гаммами, то повышающимися, то понижающимися. Временами в этот концерт звуков врываются неизвестно откуда несколько ясных, звонких нот и, отчетливо прозвучав, снова поспешно исчезают, сверкнув молниеносными зигзагами в этом океане благовеста. С одного горизонта несется дребезжащее и крикливое пение колоколов аббатства Сен-Мартена, с другого ему отвечает грубый и зловещий голос Бастилии. Дальше гудит басом Луврская башня. Царственные колокола Дворца правосудия беспрерывно во все стороны шлют лучезарные трели своих чистых голосов, покрываемых по временам тяжелыми ударами большого колокола собора Богоматери. От этих ударов трели рассыпаются еще звонче и брызжут, точно искры на наковальне при ударах тяжелого молота. В известные промежутки бесконечно разнообразными сочетаниями проносятся струи звуков, изливаемые тройным набором колоколов церкви Сен-Жермен де Пре. Иногда вся эта масса чудных звуков вдруг как бы расступается, чтобы пропустить налетающую с колокольни церкви Благовещения фугу, которая тотчас же разлетается звездными брызгами. А снизу, из самой глубины этого оркестра, вам смутно слышится пение, которым в эту минуту полны церкви и которое пробивается наружу сквозь их гулкие своды. Да, такую оперу, бесспорно, стоит послушать. Днем Париж шумит говором; ночью он дышит, а теперь вы слышите, как он поет. Прислушайтесь же к этому чарующему ухо трезвону парижских колоколов. Присоедините к нему немолчный гул полумиллионного населения, вечный ропот реки, неумолкаемые вздохи ветров, внушительный и далекий квартет четырех рощ, расположенных на окаймляющих горизонт холмах, подобно трубам гигантских органов; заглушите этой как бы полутенью все, что может быть грубого и резкого в городском трезвоне, – и скажите, положа руку на сердце, знаете ли вы что-нибудь более богатое, более радостное, более яркое и ликующее, чем это смятение колоколов, чем этот очаг музыки, чем эти десять тысяч медных голосов, поющих вместе и возносящихся из гигантских каменных флейт в триста футов высоты, чем этот город-оркестр, чем эта симфония, создающая шум бури!

Гражданская верность правителям, изредка прерываемая восстаниями, породила многие привилегии (лат.).

Игра слов, означающая: «Стена, обносящая Париж, вызывает ропот Парижа».

С грустью и с негодованием слышали мы, что хотят увеличить, перекроить, переделать, т. е. собственно, уничтожить, этот чудный дворец. У зодчих нашего времени слишком тяжелая рука, чтобы касаться такого нежного произведения эпохи Возрождения. Но будем надеяться, что этого не решатся сделать. Разрушение Тюильри было бы в наши дни не только грубым варварством, от которого мог бы покраснеть даже вандал, но прямо актом измены. Ведь Тюильри является не просто шедевром искусства шестнадцатого века, а страницею истории девятнадцатого столетия. Этот дворец принадлежит уже не королю, а народу. Оставим его таким, какой он есть. Наша революция сделала на нем две отметины: один его фасад пробит ядрами 10 августа, другой – 29 июля. Он священен. (Примеч. В. Гюго к пятому изданию, Париж, 7 апреля 1841 г.)

Своеобразное (лат.). – Прим. В. Гюго.

Перевод под редакцией К. Локса (1928).

…Он, очевидно, не хотел разговаривать; г-жа Франсуа замолчала и стала дремать, бросив вожжи на шею старой толстой лошади, которой хорошо был известен каждый камешек шоссе[6]. А Флоран, устремив глаза на мерцавший вдали Париж, думал о своем прошедшем, которое он старался скрыть от доброй женщины. Беглец из Каенны, куда забросили его декабрьские дни, слонявшийся в продолжение двух лет в голландской Гвиане, терзаемый безумной тоской по родине и страхом полиции второй империи, он наконец видел перед собою великий город, столь дорогой его сердцу, столь горько оплакиваемый. Он думал, что сумеет скрыться в многолюдных его улицах и будет вести прежнюю мирную жизнь. Полиция ничего не узнает, к тому же его считают умершим в Каенне. Он вспомнил, что, прибыв в Гавр, он имел всего только пятнадцать франков. До Руана он доехал в дилижансе, а оттуда пошел пешком с тридцатью сантимами в кармане. В Верноне он купил хлеба на последний грош, а с тех пор ничего не помнил. Ему казалось, что он проспал несколько часов в канаве, что он показывал жандарму находившийся при нем вид; но все это вертелось неясно, туманно в его голове. С самого Вернона он ничего не ел и шел бессознательно, с отчаянием в сердце, с судорогами в желудке; на каждом шагу ноги у него подкашивались, и по временам, чтобы унять муки голода, он машинально жевал листья окружавших его живых изгородей. Глаза его мутно, бессмысленно смотрели вперед, словно ослепленные видом на Париж, который выяснялся теперь на горизонте и, казалось, звал его, ожидал его. Наступила ночь мрачная, жестокая; достигнув Курбевуа, он пошел по берегу, едва волоча за собою ноги.