Париж. Город огней - Виктор Гюго

На Нельнском мосту он прислонился к решетке, у его ног Сена медленно катила чернильную массу своих вод, и красный маяк, отражавшийся в зеркальной поверхности воды, манил его своим кровавым взглядом. Перед ним тянулась аллея вверх до самого Парижа. Она казалась ему бесконечной; сто пройденных уже миль были ничто в сравнении с этой дорогой, приводившей его в отчаяние. Нет, ему никогда не достичь до ее вершины, увенчанной блестевшими вдали огнями. Аллея тянулась мрачная, пустынная, с ее длинным рядом высоких деревьев и низеньких домов, с сероватыми тротуарами, на которые ложилась тень спустившихся ветвей, с одинокими газовыми фонарями, своим желтоватым мерцанием придававшими жизнь этой мертвой пустыне. Флоран более не подвигался, аллея все тянулась далее и далее, Париж убегал от него, скрываясь во мраке ночи. Газовые рожки расступались по сторонам, как бы скрадывая дорогу; Флоран пошатнулся и упал тяжелой, бездушной массой на пыльное шоссе.

Теперь он тихо подвигался на мягком ложе зелени, казавшемся ему роскошней пуховой перины. Его уставшее тело дремало, колыхаемое однообразным движением телеги; все чувства в нем замерли; жизнь проявлялась только в одном желудке, терзаемом как бы железными тисками. Эти страдания напоминали Флорану, что он еще жив. Голод пробудился в нем страшный, неумолимый. Запах свежей зелени, окружавшей его со всех сторон, доводил его до одурения. Напрягая все оставшиеся силы, он прижимался грудью к массе овощей, находившейся под ним, и старался механически заглушить вопль голода. А идущий за ним обоз с бесконечными грудами капусты, гороха, артишоков, салата, казалось, постепенно настигал его, грозя схоронить несчастного, терзаемого агонией голода, под чудовищной лавиной роскошной пищи. Наконец телеги остановились; раздались грубые голоса: здесь была застава. Через минуту Флоран вступил в Париж, без чувств, в обмороке, прижавшись зубами к свежей моркови.

Прибыв на центральный рынок, г-жа Франсуа разбудила Флорана, который забыл в тяжелом сне свой голод и отчаяние. Он открыл глаза и взглянул на нее молча, бессознательно, но машинально помог ей снять с телеги груды овощей и разложить их на тротуаре. Поспешно устроив свою выставку зелени, огородница отправилась в соседнюю улицу убрать лошадь с телегою до отъезда из города. Флоран остался караульщиком. При малейшем движении снова пробуждался его голод и потому, усевшись подле груды капусты, он решился ждать, не двигаясь, чего – он сам не знал. Ему казалось, что в голове его было так же пусто, как в желудке, и он не сознавал ясно, где находился. Перед ним тянулась большая улица, окаймленная фонарями, тускло освещавшими бесконечные груды зелени, ожидавшей вместе с дремавшими караульщиками пробуждения дня. Флоран не узнавал этой улицы, но его более всего изумляли стоявшие по обеим ее сторонам чудовищные павильоны, легкие крыши которых, возвышаясь одни над другими, исчезали во мраке. Эти странные, неведомые здания казались его ослабевшему уму какими-то блестящими хрустальными дворцами, и он отвернулся от этого колоссального видения с каким-то беспокойством и страхом. Но, подняв глаза, он неожиданно увидел освещенный циферблат башенных часов Св. Евстафия и еще более изумился.

В эту минуту возвратилась г-жа Франсуа и, заметив удивление, ясно выражавшееся на лице Флорана, спросила добродушно:

– А вы давно не были в Париже? Вы, пожалуй, не знаете и нового рынка, хотя он выстроен уже пять лет. Вот рядом с нами павильон плодов и цветов, далее идут павильоны с рыбой, живностью, овощами, маслом, сыром… С этой стороны шесть павильонов и с той четыре: мясной, птичий и проч. Нечего сказать, рынок громадный, но зимой здесь очень холодно. Говорят, что выстроят еще два павильона, сломав дома вокруг хлебного ряда. Все это, кажется, вам не знакомо?

– Да, – отвечал Флоран, – я был за границей. А как вы называете эту большую улицу?

– Это улица Нового Моста. Она идет от Сены до улицы Монмартр и Монторгель. Погодите, рассветет, так вы сейчас признаете эту местность.

Было около четырех часов; центральный рынок все еще спал, а г-жа Франсуа торговалась с какой-то покупательницей. Перед Флораном восставало это тяжелое прошедшее, и он не мог припомнить ни одного часа, когда бы он был совершенно сыт. Да, голод сковал его в своих железных объятиях; он исхудал, кожа висела на его костях.

Итак, веселая масленичная ночь продолжалась семь лет. По-прежнему на бульварах блестели огни, по-прежнему смеялись веселые женщины, по-прежнему Париж был жадным, откормленным городом, каким он его оставил в памятную январскую ночь. Ему казалось даже, что все это увеличилось, все процвело под колоссальною сенью центрального рынка, чудовищное дыхание которого доносилось до него, еще полное отрыжкой вчерашней непереварившейся пищи.

Неожиданно над головою Флорана раздался звон большого колокола на павильоне плодов. Мерные удары колокола пробуждали к жизни все, что дремало вокруг. Возы продолжали прибывать и вдоль всей улицы Нового Моста выгружали груды овощей, которые занимали весь тротуар в несколько рядов. В узких проходах между этими живописными выставками зелени теперь стал сновать пробудившийся народ, останавливаясь на каждом шагу, разговаривая, торгуясь. Решетка павильона овощей с шумом открылась, и торговки в белых чепцах и черных подобранных юбках стали закупать у огородников свою дневную провизию. Между павильоном и тротуаром теперь кипел человеческий водоворот; носильщики с громадными корзинами сновали взад и вперед, шум, гам, громкие слова раздавались со всех сторон.

Товар г-жи Франсуа быстро разбирался, и когда она продала последние пучки моркови, то с радостью объявила Флорану, что может ехать домой из этого проклятого Парижа, который она считала до того презренным, смешным городом, что в нем нельзя было оставаться ни на минуту, иначе как ночью.

Клод снова завладел им и повел его обратно в центральный рынок, где, по его словам, восход солнца, отражаясь на грудах зелени, представлял великолепную картину. По дороге туда он встретил какого-то знакомого, который зазвал его и Флорана в кабачок и угостил их стаканом пунша. Флоран с жадностью выпил горячий напиток, который, однако же, в его пустом желудке превратился как бы в растопленный свинец. Достигнув рынка, они углубились в одну из крытых улиц между павильоном рыбным и птичьим. Уже рассветало; гул, стоявший над рынком, все более и более усиливался, прерываясь