Внутренняя империя - Владимир Владимирович Козлов
Медляк кончается. Я говорю Кузьминой:
— Пошли покурим.
— Куда? На улицу? Там холодно.
— На хуй — на улицу? В коридоре на третьем этаже.
— Пошли.
Она идет впереди меня. Подходит Пыр, лыбясь во весь рот, шепчет мне на ухо:
— Не боишься по ебалу получить?
Я говорю:
— Иди ты на хуй!
Мы идем с ней в конец коридора. Там темно, свет не горит. Я открываю окно. Оно заклеено на зиму, но мне по хуй. Бумага отклеивается, на подоконник сыплется мусор и дохлая муха. С крыши капает.
Я достаю пачку "Столичных", прикуриваю ей и себе. Кузьмина смотрится ничего — с начесом, накрашенная, в вареной джинсовой юбке и белой кофте.
Я наклоняюсь к ней, мы сосемся. Я трогаю ее цыцку. Она только лыбится. Я сую руку ей под юбку, веду вверх по ляжке в колготках. Она хватает меня за руку.
— Не надо.
— Что — не надо?
— Это не надо.
Я хочу вырвать руку, но она держит крепко.
— Ты что — не понял?
Она сжимает руку ногтями — больно. Я выдергиваю руку. Она расцарапана в кровь.
— Я ж тебе сказала…
— Иди на хуй, дура дикая!
Я выкидываю сигарету в окно, иду к актовому залу. В начале коридора, у туалетов, сосутся пацан с бабой. Меня они не видят. Пацана я видел на Рабочем, а баба — Ходырева. Ни хуя себе, примерная.
Сидим с Пыром на географии. Географ что-то пиздит про Кавказские горы, но я не слушаю. Мне насрать на географа, он глухой и старый. Когда вызывает — я сую под пиджак учебник, становлюсь к нему спиной — по типу, лицом к доске — и читаю. Четыре или пять он мне не ставит, но тройку — стабильно.
— Я стрелку забил с малой из восьмого "б" класса, — говорю я Пыру.
— С кем?
— Со Светкой Марченко.
— Когда?
— В субботу.
— И что ты с ней будешь делать?
— Походим по Рабочему, потом пойдем ко мне. У меня будет хата свободна — мамаша в деревню поедет, к бабе.
— Она не пойдет к тебе домой.
— Почему это?
— Говорю тебе — не пойдет.
— Давай, бля, поспорим.
— На что?
— На бутылку водки.
— Не буду я с тобой спорить. Но знаю, что не пойдет. Что ты ей скажешь? Пошли ко мне в гости? У меня хата свободна?
— Скажу, пошли, по типу, послушать магнитофон. У мамаши коробка конфет с ликером спрятана и бутылка шампанского — я нашел. Послушаем темы, ебнем шампанского, а потом я ее выебу.
— А если она еще целка?
— Тем лучше. Значит, целку сломаю.
— Ребята на последней парте, — говорит географ. — Что-то, мне кажется, вы не особо слушаете. Или я не прав? Может, повторите, что я только что сказал про ледники Большого Кавказского хребта?
Мы молчим.
— Анатолий Петрович, а вот вчера принял присягу первый президент СССР, — говорит Ходырева. — Вот нам интересно узнать, что вы думаете на эту тему…
Географ морщит ебало, смотрит на Ходыреву.
— Ну, как вы все понимаете, процесс реформ в нашей стране является, так сказать, необратимым. И часть вот этого необратимого процесса — это реформа политической системы. И поскольку на самом высоком уровне было, так сказать, решено, что коммунистическая партия больше не является направляющей и движущей силой нашего общества, то главой государства должен быть, так сказать, не генеральный секретарь ЦК КПСС, а президент — как во многих цивилизованных странах…
Встречаемся со Светкой на остановке на Рабочем. Она — в синей куртке и джинсах.
Мы идем в сторону Зеленого Луга — мимо почты и опорного пункта.
— Я обычно хожу за Рабочий, — говорю я ей. — Но сегодня не поехал. Потому что у меня с тобой стрела. А так — на постоянке, каждую субботу, когда сбор.
Она спрашивает:
— А у тебя мотоцикл есть?
— Нет.
— А почему?
— Как — почему?
— Ну, не знаю, у Белого есть, и у Сома.
— Мне мотоциклы не нравятся. Только машины.
— А магнитофон есть?
— Есть.
— Какой?
— "Весна-205-3".
— А у меня — "Беларусь-301". И какую ты музыку слушаешь?
— В основном, "Кино" и "Наутилус". А ты?
— "Ласковый май", "Фристайл". Недавно записала концерт "Получите. Дубль 2".
Она напевает:
Эти желтые розыВ нежном свете закатаКак прощальные слезыКак прощальные слезы.Знаешь?
— Нет.
Я достаю пачку "Космоса".
— Курить будешь?
— Нет.
— Ты вообще не куришь?
— Курю. Иногда. Но сегодня не буду. Сегодня папаша дома. Он занюхает.
— Жвачкой зажуешь.
— Все равно занюхает.
— И что он тебе сделает?
— Неважно.
— Он — что, тебя бить будет?
— Тебя это не касается.
Я подкуриваю себе спичкой, затягиваюсь, выпускаю дым. Мы дошли до Зеленого. На яме стоит старый облезлый тралик — с двумя дверями, номер семьдесят два. Два новых, трехдверных — сто первый и сто двенадцатый — стоят у диспетчерской.
Я говорю:
— Пошли обратно?
Она кивает, смотрит на меня.
— А правда, что, когда ты осенью ходил весь с синяками, и бинт на носу, это тебе батька надавал по морде за то,