Внутренняя империя - Владимир Владимирович Козлов
Он вынул из кармана пачку сторублевок, перетянутую резинкой, отсчитал три штуки, бросил на сиденье.
Саша взял деньги, сунул в карман. Закурил, включил приемник, покрутил ручку настройки. Шла реклама:
— Что мы делаем, когда собираемся вместе? Да пиво пьем. Какое пиво?
Саша опустил стекло, сбросил пепел.
Вернулся пассажир — с большим букетом роз, бутылкой водки и бутылкой шампанского. Положил все на заднее сиденье, сел рядом с Сашей.
Саша крутнул ключ в замке зажигания, выжал сцепление, включил передачу. Машина тронулась.
Пассажир посмотрел на Сашу.
— А я тебя сразу растихарил. Еще на вокзале. Думаешь, я не помню тебя? ЯП-17, точно? Ну, как оно тут, петушня?
Саша молча смотрел на дорогу.
— Ага, в несознанку ушел. Ну, дело твое. Но я знаю, кто ты. И мне по хую, ты меня довезешь — и пиздец, я тебя хуй когда больше увижу. Но я тебя растихарил!
— Каширское шоссе 128?
— Ага.
— Вот этот дом тогда. Какой подъезд?
— Сказала, что второй. Я еще ни разу не был у нее. И саму ни разу не видел. Она мне на зону малявы слала. И фото. А что, если наебала? Вдруг фото — не свои? Может же такое быть? Фото, типа, подруги? А сама — никакая не бикса, а старая прелка?
Машина остановилась. Пассажир открыл дверь, вышел. Забрал с заднего сиденья цветы и бутылки.
— Чао, петушня!
Он пошел к подъезду.
Заяц, Саша и Гена — усатый таксист под сорок, с лысиной — стояли у машин.
— Вот сейчас все любят говорить: мол, при коммуняках все было хуево, — говорил Гена. — А я бы не сказал, что так. Когда разрешили кооперативы, все было очень даже заебись. Я, например, работал в кооперативе, и у меня зарплата была — штука рублей, когда люди по сто пятьдесят, по двести получали. И пусть бы так все и было. Только Горбатый все к херам развалил.
— Горбатый, конечно, гондон, потому что дал черножопым свободу, — сказал Заяц. — Но я, я не просекаю, что в совке хорошего было. Ты говоришь, получал косарь, а люди по сто пятьдесят, по двести. А сколько сейчас, бля, людей, которые получают по две, по три штуки? А у тебя сколько выходит? Так что, по деньгам оно не лучше было. А за границу ты поехать мог?
— За границу — не мог. Зато я мог в Гомеле сеть на самолет, и через час быть в Москве. А сейчас надо или ебашить на поезде целую ночь, или сначала доехать до Минска, а потом уже — на самолет.
— Все это хуйня, — сказал Заяц. — Я на самолетах не летал ни разу и особо не стремлюсь.
Подошел Гриша с четырьмя стаканчиками кофе.
— Грейтесь, пацаны. А то уже практически зима. Снег вон уже… — Он кивнул на крышу Белорусского вокзала.
— Это не снег, а иней, — сказал Гена. — Двоечник ты.
Таксисты захохотали.
— Не, зима — это хуйня, переживем. — Гена отпил кофе, посмотрел на остальных. — Здесь, бля, не Норильск какой-нибудь. Я про другое хочу сказать. Я здесь третью неделю всего, но вижу, что русские нас, белорусов, не любят. Мы для них люди второго сорта. Вот я прихожу в контору забрать регистрацию. Баба на вахте смотрит мой паспорт и не знает, с какой стороны в нем фамилия, там. И бурчит еще, сука: "Понаполучали своих паспортов".
— Ну, это только дебилы так могут говорить, — сказал Заяц. — Самые, блядь, конченные. Из-за них, бля, хуйня и творится в России. Потому что такая вот, блядь, пизда, думает, что, если у черножопого паспорт российский, то он, типа, свой. А если паспорт, бля, не российский — как у нас или, там, у хохлов, то это уже чужой. Нормальные люди, блядь, все понимают, что нам надо вместе держаться — русские, белорусы, хохлы. Кроме западенцев, само собой. Ну, еще сербы какие-нибудь. А все остальные — против нас.
Саша дернул "ручник", вышел из машины. "Девятка" была припаркована у зеленого металлического забора с тремя рядами колючей проволоки сверху. Шел снег. Работали "дворники". Рядом, за забором пониже, видны были ангары.
Саша подошел к пассажирской двери, открыл.
— Куда ты меня привез? — крикнула девушка — с панковским гребнем, в джинсовой куртке со множеством нашивок и значков.
— Тихо! — сказал Саша. — Тихо, я тебе сказал!
— Что — тихо? — Девушка привстала с сиденья.
— А-а-ай! — вскрикнул Саша, сделал шаг назад.
Девушка держала в руке нож. Саша ударил ее дверью. Девушка ойкнула. Нож упал на землю. Саша еще раз ударил дверью. Выволок девушку, ударил кулаком в лицо, бросил в снег. Несколько раз пнул ногами. Девушка застонала.
Саша сел в машину. Продолжали работать дворники. На присыпанном снегом асфальте чернели две колеи от колес. Саша расстегнул куртку, потрогал свитер, вымазал пальцы кровью.
В ванной Саша, морщась, стянул с себя окровавленные свитер и майку, скрутил, швырнул на пол. Глянул в зеркало с засохшими каплями воды.
Дверь была приоткрыта, из комнаты звучало радио:
Ты ушел от меняк рыжей женщине хромоймоя мама запретилавозвращаться мне домой.Моя левая ногас края соскользнула…Саша взял бутылку водки, содрал крышку, облил водкой кусок бинта, промыл неглубокую рану, заклеил пластырем. Сделал глоток из бутылки.
Из своей комнаты вышел хозяин квартиры.
— Что ты так громко свою шарманку включил? Ты ж здесь вроде как не один живешь!
Хозяин посмотрел на пластырь на животе у Саши, на окровавленные шмотки на полу.
— Что это с тобой стряслось?
— Так. Один клиент платить не захотел.
— Да уж. Опасная у тебя работа. Особенно при такой криминогенной обстановке…
— Выпьете? — Саша протянул хозяину бутылку.
— Пойдем тогда на кухне посидим по-человечески…