Внутренняя империя - Владимир Владимирович Козлов
— А у вас тут тепло в квартире. У нас вот так вот не походишь. Зимой и поздней осенью все, что можно, надеваем на себя. Водочка у вас еще осталась?
Заяц взял бутылку, налил в рюмку, подал Вере. Вера выпила одним глотком, подошла к окну, оперлась на подоконник. Посмотрела на окна соседней хрущевки и фонарь на столбе, начала декламировать:
Как много тех, с кем можно лечь в постель,Как мало тех, с кем хочется проснуться…И утром, расставаясь улыбнуться,И помахать рукой, и улыбнуться,И целый день, волнуясь, ждать вестей…Впереди резко затормозила грязная белая "пятерка" с проржавевшими крыльями. Саша тоже затормозил, едва не въехав в "пятерку". Из черного внедорожника "Форд", остановившегося перед "пятеркой", выбежала девушка в черных облегающих джинсах, черной куртке, туфлях на высоких каблуках. Саша опустил стекло.
Девушка заорала водителю "пятерки":
— Ты что охуел, козел? Ты, блядь, охуел? Хули ты меня подрезал? Ты, бля, думаешь, что если ездишь на такой ржавой таратайке, то можешь подрезать, кого захочешь? Хуй! Хули ты в своем говне спрятался? Что, боишься, что я тебе дам пизды?
Водитель "пятерки" открыл дверь, вышел — худой лысеющий мужик под сорок. Девушка была заметно выше него.
— Чего тебе надо? — спросил он.
— Ебать меня конем — чего мне надо! Ты, блядь, знаешь, кто я? Ты знаешь, кто мой, блядь, любовник? Я сейчас ему звоню, и он тебя в асфальт, блядь, закатает. Приедет, блядь, с бандитами, и тебе пиздец!
Мужик молча улыбался.
— Хули ты еще, блядь, улыбаешься? Не, ты мне скажи — чего ты улыбаешься? Да я тебе сама сейчас ебало разобью, никого не буду даже вызывать.
Девушка ударила мужчину кулаком в лицо. Он схватил ее руку, заломил, швырнул на землю, несколько раз умело ударил ногами в лицо и в живот. Схватил за руку, оттащил на тротуар. Сел в свою машину, завел, объехал "Форд" по встречной полосе. Саша завел свою машину, проехал за ним.
Из клуба выходили люди. Некоторые садились в подъезжающие машины. Саша замедлил ход. Ему махнул рукой небритый парень в расстегнутом черном пальто, с растрепанными темными волосами. На шее был намотан красный шарф, под ним виднелась белая рубашка. Саша опустил стекло пассажирской двери.
— Шеф, на Селезневскую за сколько поедем? — спросил парень.
— Сто пятьдесят.
— Окей.
Он жестом подозвал парня в кожаной куртке и девушку длинном сером пальто, сел впереди, они — сзади. Машина тронулась.
— Не, ну, как бы, это было мега-круто, — сказал парень на заднем сиденье, начал напевать:
Ты — резиновая бабаЯ — резиновый мужикМы ебемся без любви…Девушка сказала:
— Тихо ты, не надо. Таксист не поймет.
Все трое захохотали. Растрепанный парень повернулся к своим спутникам.
— Нет, вы, естественно, можете думать, что хотите, но я вообще в упор не понимаю тех, кто видит в "Ленинграде" элементы блатняка…
— Блатняк — неправильный термин, — перебил его второй парень. — Он остался в прошлом тысячелетии. Теперь надо говорить "городской шансон".
— Знаете, как они себя первоначально называли? — сказала девушка. — Ретро-шансон-фолк-панк. Но главная фишка того, что они делают — это дилетантизм. Полный, откровенный и беспросветный…
— В чем же здесь фишка? — сказал парень в пальто. — Дилетантизм — уже само по себе преступление перед обществом.
— Но это же затягивает! Этот дилетантизм действует как наркоз!
— Я бы не стал называть это дилетантизмом. Но это принципиально новый подход. Неважно, как петь, не важно, что петь, не важна музыка, и не в словах дело. По-настоящему важна только одна вещь, точнее, две вещи: абсолютная точность фантазии и языка. Шнур — абсолютно точное попадание в сегодняшнюю эпоху… Это, если хотите, по-настоящему народная музыка…
— С каких это пор ты стал интересоваться народной музыкой? — спросил второй парень.
— Это не имеет отношения к делу, да и я совсем о другом. Да, здесь нет правды жизни, но она и не нужна, потому что есть это вот самое попадание — и оно создает то, что, как бы это ни пафосно звучало, является правдой искусства…
— Но ведь это неоригинально — я имею в виду, музыкально неоригинально, мы все это уже слышали… — сказала девушка.
— Ну и что? БГ вообще брал чужие песни, придумывал русский текст — и вперед. Но это было в восьмидесятые годы. А сейчас это уже не воспринимается как воровство. Это — цитирование.
— Цитирование было в эпоху постмодернизма.
— А сейчас какая эпоха?
Растрепанный парень дал Саше три купюры по пятьдесят рублей.
— Спасибо, шеф! — Он захлопнул дверь.
"Девятка" тронулась, проехала метров триста. Впереди махал рукой парень в черной куртке. Саша остановил машину. Парень открыл переднюю дверь.
— Здравствуйте! Помогите, пожалуйста! Меня ограбили, забрали все деньги. Подвезите до отделения милиции? Здесь рядом, за углом...
— Садись.
Парень сел. Машина тронулась, проехала мимо сквера. За деревьями мелькнули темные силуэты.
— Это они, гондоны! — сказал парень. — Забрали двести рублей и обручальное кольцо, представляете? У меня больше не было ничего… Хотели еще ботинками обменяться, но размер не подошел…
— Черножопые?
— Половина. Вторая половина — русские.
Впереди показалось отделение милиции. Саша остановил машину.
— Спасибо вам огромное, — сказал парень. — Оставьте свой телефон, я вам заплачу…
Саша махнул рукой.
— Ну, спасибо еще раз.
Смеркалось. "Девятка" ехала по широкому проспекту. Рядом с Сашей сидел мужик в кепке, в расстегнутом кожаном пальто. Он похлопывал ладонью по колену. На четырех пальцах были вытатуированы "кольца", на тыльной стороне ладони — лучи восходящего солнца и слово "Свобода".
— Доставь меня, бля, в лучшем виде! К биксе еду! — Мужик заулыбался. Во рту блеснули "фиксы". — Только надо будет сделать остановку — бухлянки взять, абажуры, там, цветы… Вот здесь тормозни — вроде какие-то магазины…
Саша остановил машину. Пассажир открыл дверь.