Внутренняя империя - Владимир Владимирович Козлов
— Это ты ничего не понимаешь! — Девушка наклонилась к Саше:
— Курить же можно в машине, раз сами вы курите, да?
Саша кивнул. Парень достал пачку Marlboro. Он и девушка закурили.
По радио началась следующая песня:
Я мог бы стать скалоюно уже другойКто-то молодойкто-то пьяныйПарень и девушка стали подпевать:
— Вечно молодой, вечно пья-а-а-ный!
— "Вечно молодой, вечно пьяный" — это ведь тоже из "Брата-2", да? — спросила девушка.
— Да. Там все песни крутые, кроме твоей этой "Варвары".
— Не понимаю — что ты к "Варваре" приебался? Чем она тебе не нравится?
— Не нравится — и все.
— Но остальные у "Би-2" тебе же нравятся? "Полковнику никто не пишет"…
— Да, "Полковнику никто не пишет" — охуенная песня. И фильм "Брат-2" — охуенный.
— Да, точно. Не то что всякое америкосовское говно.
Послышалось шуршание кожи, ткани.
— А если он увидит? — зашептала девушка.
— Не увидит. Он на дорогу смотрит, а не на нас.
"Девятка" стояла на обочине шоссе. Парень и девушка вышли из леса, сели в машину.
— Почему вы выключили радио? — спросила девушка.
— Не ловит уже. Выехали из Московской области.
— А вы все равно включите — вдруг что-нибудь удастся поймать, ладно?
Саша нажал на кнопку, покрутил ручку настройки. Сквозь шипенье прорвались отдельные слова, потом — сильно перебитая помехами народная песня.
— Да, бесполезно, — сказала девушка. — Жалко.
— Все, едем? — Саша глянул в зеркало.
— Да, — сказал парень.
Машина тронулась.
— А как вас зовут? — спросила девушка.
— Саша.
— Я — Вика. А это — Санчес. На самом деле он тоже Саша, но ему так больше нравится. Хотя он и не может объяснить, почему…
— Что ты все время за меня говоришь? — спросил Санчес. — Я и сам могу.
— Ладно, не обижайся. — Вика поцеловала Санчеса в щеку. — А мы ведь можем на ты, да? — Она глянула на Сашу.
— Можем и на ты. Мне все равно.
Саша повесил пистолет на крюк бензоколонки, закрутил крышку бензобака. Уже почти рассвело, но на заправке все еще горели фонари.
Саша сел в машину. Подошел Санчес, открыл заднюю дверь. Вывалил на сиденье из черного пакета несколько "Сникерсов", "Марсов", банок "Кока-колы" и "Фанты".
— Что ты за говна набрал? — спросила Вика. — Америкосовская гадость.
— Больше не было ничего. Только бутерброды с сыром — но они реально несъедобные, сыр уже засох. А пить — вообще ничего.
— В смысле? Что, ни кваса не было, ни пива?
— Не-а. Только это. Глобализация.
— Да уж.
Девушка бросила на переднее сиденье две банки "Кока-колы" и два "Сникерса".
— Угощайся, — сказала она Саше.
Саша завел машину, отъехал от колонок, припарковался.
— А ты как к глобализации относишься? — спросила Вика у Саши.
Он пожал плечами, разорвал зубами обертку "Сникерса", стал жевать.
— А вот мы очень плохо относимся, даже хуево. Американские корпорации хотят поработить все страны, чтобы все работали только на них. Чтобы не было ничего, кроме американского. Чтобы все пили только "Кока-колу", есть ходили в "Макдак", чтобы машины были только "Форды" — никаких там "Москвичей" или "Лад". А их миллиардеры будут богатеть и богатеть…
— Это все еще Ельцин начал, — сказал Санчес. — Это он продал Россию америкосам. Настоящий президент России — это был Билл Клинтон, а никакой не Ельцин. Клинтон всем здесь рулил, Ельцину говорил, что делать. А Ельцин все только повторял, как ебаный попугай. — Санчес глянул на Вику. — Ну, что, будем это жрать? А то могу выкинуть.
— Будем. Другого ж нет ничего…
"Девятка" ехала мимо полей с остатками снега.
Вика и Санчес потягивали из бутылок пиво "Старый мельник".
— Слушай, Саша, а ты — нормальный чувак, — сказала Вика слегка нетрезвым голосом. — Я это чувствую. У меня мама — психолог. Она чувствует каждого человека. В смысле, она чувствует, какой он — хороший он или плохой. И я это тоже чувствую — как бы, по наследству передалось. Вот Санчес меня за это подкалывает, не верит… Ты ведь, кстати, не из Москвы, да?
— Из Белоруссии.
— Ага, а то я слышу акцент… Думала сразу, что ты, может, откуда-то с юга России. Хотя какая разница — в смысле, русский, белорус, все одно. Главное, что не хач. Мы хачей ненавидим. Я, когда тачку ловлю и вижу, что хач, я никогда не сажусь. По мне — пусть бы таксистами были только славяне, а то хачей слишком много стало. А что белорус — это нормально. Мы белорусов любим, да, Санчес? И Лукашенко — нормальный мужик. Немного мутный, но в целом нормальный.
— Конечно, нормальный, никакой не мутный. И вообще в Белоруссии все нормально. Мне друган из Минска говорил, что хачей там нет вообще. Ну или почти нет. Лукашенко их не любит. Вот бы у нас так было. А то в Москве — просто засилье черных, и никто ничего с этим сделать не может. Путин Чечню отбил, а в своей же Москве хачей на место поставить не может.
— Это потому что они ему платят, — сказала Вика. — И не только ему, а вообще правительству. Поэтому мы не за Путина. А ты — за Путина? Или тебе насрать, раз ты — белорус?
— Можно и так сказать.
— А вот мы не поддерживаем Путина. Потому что он — за государственный капитализм. А мы капитализм в принципе ненавидим. Капитализм — система нечестная и несправедливая. Как у нас сейчас в России: богачи жируют, не знают, куда деньги деть, а большинство людей голодают. Советский Союз — это была хорошая идея, но она не работала, потому что там было смешение национальностей. А потом Горбачев и Ельцин устроили мелкобуржуазную революцию, но при этом не решили национальных проблем.