Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский

Иногда вместо старухи приходил молодой черкес Ахмет, сирота, племянник хозяина. Первое время он дичился меня, сидел молча, но потом мы с ним сдружились; он был робкий, загнанный и забитый парень, которым помыкали все, а больше всех — сын хозяина Халим, и это высказывал не раз Ахмет.

Так проходили дни за днями. Однажды я попросил позволения на прогулку по аулу. Одного пустить не решились; Халим и Ахмет должны были сопутствовать мне; но они и тут боялись пустить меня свободным. Они связали меня веревкой, один конец которой держал Халим, а другой — Ахмет, и таким образом повели меня по аулу.

Аул был в ущелье, большой, сакли раскиданы неправильно. Они были все чистые, белые, некоторые с мезонином; на небольшой площадке стояла мечеть с новым минаретом; около стоял мулла со стариком-черкесом. Поравнявшись с ним, мои проводники наклонили головы и приложили свободную руку к груди, мулла ответил тем же.

— Москаль? — крикнул он нам.

— Москаль! — ответили проводники.

— Куда?

— До краю.

Это означало — до конца аула. Удовлетворив вопросы муллы, мы пошли дальше. Перед каждой саклей вырыта глубокая яма, иногда и две. Глубина обыкновенно бывает четыре аршина, ширина — три, длина — четыре; сверху эти ямы ничем не прикрываются; если идет дождь, они наливаются водой; пленные, сидящие в ней, совками выливают оттуда воду, жидкую же грязь притаптывают ногами. Несмотря на летний знойный день, сырость в яме охватывает все члены несчастных, заставляя их дрожать и получать лихорадки и тифы. При этом раскаленная земля начинает сохнуть, поднимаются зловонные испарения и далеко заражают собой воздух, которым дышат сидящие там несчастные. В такие ямы сажают по нескольку человек, преимущественно бедных пленных, за которых не думают взять выкуп; питаются они одними только грецкими орехами, которые сами и набирают. Свежие грецкие орехи до того сладки и приторны, к тому же так скоро приедаются, что пленные, несмотря на то что орехи — их единственная пища, часто отказываются от них и добровольно голодают по два, по три дня, а потом, не имея другой пищи, начинают снова их есть.

Если нужно пленному набрать себе орехов, их вынимают из ямы, опуская туда широкую доску, по которой они вылезают; затем связывают им ноги веревками или надевают кандалы и гонят в лес. Целая толпа ребятишек-подростков, от пяти до четырнадцати лет, окружает их, и ничего нет ужаснее и злее этих мальчишек-черкесят; народ это совершенно бесшабашный, свободный! Охраняя пленных, на которых глядят как на собак, называя русского или просто своего пленного гяуром поганым, мальчишки с ними не церемонятся, и нередко случается, что они, ради своей потехи и чтобы показать свое удальство один перед другим, зарубали на месте ничем не повинного пленного, и за это никто их не наказывал и никто с них не взыскивал. Привыкший владеть шашкой с того самого момента, когда только ступит ногой на землю, он в семь лет владеет шашкой отлично. Если им случалось подметить в каком-нибудь несчастном желание к побегу, его прежде всего бьют без пощады; иногда даже тут же забивают на месте или разрезают пятки, вставляют туда свиную щетину и заращивают больное место. Оставленная щетина в пятке производит каждую минуту боль и щекотание, от которых редкие выживают: то сходят с ума или лишают себя жизни. Но есть и еще более ужасные наказания, которым подвергают желающего бежать.

И вот, когда пленные наберут мешки орехов, их гонят опять домой и таким же способом по доске спускают опять в яму и бросают туда мешок орехов; закончится первый — бросают другой, а закончатся все орехи, опять погонят набирать. Один вид этих несчастных заставляет сердце обливаться кровью и проникаться самой глубокой ненавистью к черкесам.

В такую-то яму и хотел меня бросить мой хозяин Амаз-Герей, а удержала его, вероятно, надежда на хороший выкуп. Случалось и так: если пленный сидит в яме год, никто его не спрашивает, его оставляют в ауле, дают ему жену и саклю или оставляют работником.

Итак, мы шли по аулу мимо этих ям, из некоторых слыша бранчливые голоса или плач. Я заглянул в одну из ям и был поражен ужасным зрелищем. В яме было три человека: как видно, двое из казаков, а третий — поселенец. Полунагие, черные, с бритыми головами, они представляли из себя полуживые, обгорелые скелеты. Один из них лежал на земле сырой, зловонной, засыпанной и притоптанной скорлупой от орехов; голова лежащего была на мешке с орехами; двое других сидели около, обхватив колени руками. Лежащий громко стонал. Увидя меня, двое сидящих быстро поднялись на ноги, жалобным, дрожащим голосом закричали они:

— Спасите! Спасите! Хлеба, умираем!

Я хотел спросить, из какой они станицы или крепости, но Халим резко отдернул меня за веревку, и в то же время стоявший на посту черкесенок, припав к яме, так немилосердно стал наносить удары несчастным, что из ямы послышались рыданья. С болью в сердце я подвигался вперед. Вот и еще яма; мы поравнялись с нею и увидали, как бритая голова вдруг выглянула из нее и тотчас же спряталась. Чтобы выглянуть из ямы, как мне объяснил Халим, они становятся на плечи друг другу и таким образом попеременно выглядывают на свет Божий. У некоторых ям сидели черкесята, девчонки и мальчишки вместе играли в камушки или в их национальную игру для мальчиков — вид упражнения в ловкости. Игра заключалась в том: ставят на землю толстую палку, на ней маленький чурбанчик с выдолбленными двумя точками: это представляет голову с двумя глазами; этот чурбанчик надо сбить с палки шашкой, пробегая мимо него. Если чурбанчик сбит с палки одним ударом и так ловко, что палка не покачнулась, то он должен получить от всех дань чем попало: орехами, кукурузой, деньгами; если же повалил палку на землю, то каждый дает ему по удару своей плеткой. Ребятишки, играя, смеялись, кричали весело, а тут же рядом, в яме, томились и стонали несчастные.

До конца аула оставалось еще немного, сакли три, не больше. Мы шли тихо. Я молчал; проводники мои изредка перекидывались словами. Вдруг мы увидели, как из-за забора предпоследней сакли проворно вышла черкешенка; по стройности и миниатюрности ее можно было заключить, что она еще очень молода. Обернувшись кругом и удостоверившись, что никого нет, она