Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский

позволения у моего сторожа Халима выйти на свежий воздух, хоть походить немного по двору около своего хлева, потому что с восстановлением моего здоровья проявилась потребность в чистом воздухе и свете. Халим согласился не иначе как чтобы я посидел только на пороге моего жилища и, как только услышу топот скачущей лошади, шел бы скорее в свое заточение. Отец скоро должен был возвратиться домой из крепости. Я дал слово исполнить его приказание и после целых шести недель заточения, наконец, в первый раз вышел на свежий воздух. От сильной слабости и отвычки к воздуху голова моя закружилась, ноги подкосились, я чуть было не упал. Халим быстро подхватил меня под руку и усадил на пороге. Тут я просидел несколько часов, не двигаясь с места и вдыхая в себя свежий горный воздух.

К вечеру вдруг раздался топот скачущих лошадей — возвращался хозяин. Я поспешил в свой хлев; Халим запер меня на замок. Как только я услышал, что Халим отошел от двери, я поспешил к ней и через щель ее мог видеть все, что делалось во дворе. Мой хозяин и несколько человек таких же, верно, старшин, как он, в том числе и Амаз, въехали во двор и спешились. Судя по лицу и крику всех старшин, они были чем-то рассержены. Может быть, комендант им пригрозил за меня. Они все кричали, толпились на месте, махали шашками, прятали сабли, махали нагайками, указывая на мой хлев, и наконец все подошли к моему хлеву.

Впереди всех шел мой хозяин. Не успел Халим отпереть замок моей двери, как тяжелый удар ноги хозяина, первый, потряс дверь в ее основании, а второй сорвал дверь с петель.

Он первый перешагнул мой порог, за ним Амаз и два старика; трое старшин и Халим остановились у порога. Прислонясь спиной к стене хлева, я взял в одну руку глиняный кувшин, бывший с водой у меня, и спрятал за себя. Я думал в случае нападения на меня дать им хоть небольшой отпор.

— Ты капитан Несвицкий? — крикнул мне рассвирепевший хозяин.

Я отвечал утвердительно.

— Говори в последний раз, сколько дашь выкупу?

— Я уже говорил тебе, что я бедный человек, у меня трое детей, жена больная; где же я возьму тебе выкуп?

На мои слова все черкесы разом, как-то по-своему, промычали и ругнулись.

— Врешь! Мы знаем, у тебя много денег; у твоей жены золото и жемчуга есть, прикажи ей отдать.

— У нее ничего нет, тебя обманули.

— Я видел ее, видел твоих детей, она нарочно сказала, что бедная, и ты врешь; показывала свои пустые комоды, хотела нас обмануть, но она не знает, что Махмет не дурень, Абдул не дурень, Халим не дурень и Сагим не дурень, и он тоже не дурень, — продолжал он, тыча пальцем в каждого из стариков. — Мы все видели, мы понимаем, как нас обманывали, и генерал с ней; он смеялся над нами, мы старые, мы понимаем все, и никто не обманет Махмета, нет!

— Чем же обманула она вас? Она действительно бедна.

— Врешь, дом есть другой, нам лазутчик указывал его, богатства много есть всякого; пиши, пиши к ней, пусть отдаст за тебя пять тысяч червонцами.

Я вздрогнул.

— Побойся Аллаха своего, он накажет тебя, пошлет на тебя мор, пошлет на твой аул горных злых духов, если ты так обижаешь своих пленных. Где взять моей жене такую сумму? Я лучше умру у тебя, а таких денег у нас нет.

— А! Ты отказываешься! — закричал он и бросился на меня, выхватив шашку из ножен и взмахнув ею в воздухе, вскричал: — Так умри же, поганая собака!

Я поднял высоко над головою кувшин и одним ударом вышиб из его руки шашку и залил его и старика водою. В это время Амаз и два старика заслонили меня собою от рассвирепевшего хозяина и едва уговорили выйти.

— В яму, в яму его! Пусть сгниет он там, собака, с прочими собаками, — кричал он, увлекаемый стариками. И долго еще раздавались во дворе голоса стариков, и громче всех слышался голос хозяина.

Подошел Амаз, кое-как приставил он двери на свое место и запер до утра железным засовом. Эта возмутительная сцена произвела на меня разрушающее действие, я бросился на свою грязную солому и, не поднимая головы, не отвечая ни на одно слово приходившему Халиму, пролежал так целых два дня.

Вероятно, Халим сказал это отцу, а тот испугался потерять меня, если я умру, и потому ко мне опять привели мою лекарку, которая тотчас же принудила меня выпить ею наговоренной воды и вдобавок обрызгала меня ею, причем не переставала чавкать губами. В яму меня не бросили, но дни мои проходили, однако, в темном хлеву, под замком, без воздуха и света. Одно было мое утешение — это видеть Алису и слушать от нее слова утешения. Как добрый ангел, она каждую ночь прокрадывалась в мой хлев, приносила то баранину, то лепешки с медом, то сало и кукурузу.

Так прошло еще две недели, я опять стал просить Халима пустить меня на воздух, говоря, что я не могу так дольше жить, что я умру без воздуха и света. Халим обещал выпросить у отца позволение, и действительно, на другой день мне было позволено выходить во двор, гулять по нему; с самого восхода солнца я был уже на ногах, выходил из моего мрачного жилища на чистый воздух, молился на голубое безоблачное небо и мысленно посылал поцелуи моим дорогим детям и жене. Какая бесконечная даль разделяла нас друг от друга; какими высокими и страшными преградами стояли горы перед моими глазами; и там, за этими горами, там, где представляется глазу моему конец голубого неба, живут мои дорогие, с которыми мне не суждено видеться. Мысли эти не покидали меня. Я закрывал лицо руками и плакал. В это время я скорее был похож на слабого, обиженного ребенка, чем на воина, который презирал всякую опасность.

Я продолжал пользоваться воздухом и ходить, как часовой, взад и вперед на расстоянии двух шагов от моего хлева. Иногда приходила ко мне старуха-хозяйка, садилась на порог моего хлева и по целым часам, не умолкая, болтала всякий вздор, который я никогда не слушал; или нападет на нее столбняк, сидит, как идол какой, и молчит, только покуривает свою длинную трубку. Но ее молчаливость была, как нарочно, всегда уместна, потому что Алиса, сидя в своей светелке за работой, любила иногда петь. И что это были