Ворота к морю - Джейн Джонсон

Черные глаза, такие же маленькие и круглые, как у Габриэля, напоминают мне портрет на кухне, – глаза, которые следят за каждым твоим движением.

Рози поднимается на ноги.

– Ну, будь по-вашему. – А мне тихонько говорит: – Не верьте ни единому ее слову. – Она постукивает себя по виску. – Жду вас на парковке через час. Не опаздывайте, а то без вас уеду.

Она идет к двери через всю палату, остановившись по пути, чтобы передать фляжку женщине, катящей тележку с чаем.

Оливия дергает меня за рукав.

– У нас мало времени.

– Простите?

– Мне нужно пальто. Твое подойдет. У меня в сумочке двадцать фунтов. Поймаем такси. – Она приводит свое дряблое тело в более или менее вертикальное положение, хватается за загипсованную ногу, лежащую на подставке, приподнимает ее и ставит пятку на пол. Шевелит пальцами и удовлетворенно кивает. – Ну вот, а теперь устрой какой-нибудь переполох, а я проскочу, пока они отвлекутся. Встретимся у лифта. Так, где моя палка?

– Я… – Я тревожно озираюсь, и в этот момент мимо проходит медсестра.

– Опять задумали побег, миссис Китто?

– Мисс Китто! – рявкает Оливия.

Медсестра усмехается.

– Не позволяйте ей впутать вас в свои планы! Мы уже ловили ее, когда она пыталась умаслить волонтерку, которая пришла почитать ей книжку, и когда пыталась прошмыгнуть мимо ночной дежурной. К счастью, лифт не работал, не так ли, миссис Китто? – Оливия бросает на нее убийственный взгляд, отчего улыбка медсестры становится еще шире. – О, она женщина с характером.

– Шла бы ты!..

Медсестра вздыхает.

– К счастью, у меня есть несколько милых, вежливых пациентов, которых нужно проведать. – Она грозит Оливии пальцем. – А вы ведите себя прилично.

Оливия провожает ее глазами, а затем снова переводит взгляд на меня.

– Вечно лезет не в свое дело. Ну, так кто ты и что здесь делаешь?

Я собираюсь с духом.

– Я Ребекка, дочь Женевьевы. Вы писали ей, помните? Просили ее о помощи.

Оливия хмурится.

– Дочь, говоришь? Это письмо я писала очень давно. Очень невежливо было не ответить сразу, но, полагаю, лучше поздно, чем никогда. Где она, твоя мать?

– Она… она… – Мне все еще трудно выговорить это. – Она умерла пару недель назад. Я нашла ваше письмо у нее в квартире и приехала, чтобы предложить вам свою помощь – вместо нее.

Оливия качает головой.

– Ох, это совсем некстати. Я-то всегда думала, что в нашей семье у людей стержень потверже.

Потверже? Я чувствую, как вспыхивают щеки.

– У нее был рак.

Мерзкое слово слетает с губ, и во рту делается сухо и горько.

Старушка затихает, словно из нее вышел весь воздух.

– Не могу в это поверить. Дженни не могла…

Только те, кто хорошо знал маму, звали ее Дженни. Она всегда была Женевьевой, разве что папа иногда называл ее Виви или Вивьен.

– Но она же такая молодая… Ты уверена?

Как я могу не быть уверена, жива моя мать или мертва? Я подавленно киваю.

Наступает долгая пауза, затем Оливия говорит, так тихо, что я еле слышу:

– Я так любила ее. Сколько еще мне предстоит потерять?

Глаза у нее наполняются слезами, она резко отворачивается и трет лицо, словно пытаясь стереть боль. Несколько раз моргает, затем снова поворачивает голову и берет меня за руку.

– Как там Габриэль? Здоров? Ест? Я ужасно по нему скучаю: он все, что у меня осталось на свете.

– С ним все в порядке, – успокаиваю я ее. Я не упоминаю об испорченном ковре, загаженной мебели и вони. – Он с удовольствием поклевал яблочко, которое я ему дала, и вел себя очень прилично.

Габриэль подлетел к лампе, чтобы хорошенько рассмотреть мои подношения, а затем уселся мне на руку и стал издавать умилительные воркующие звуки, призванные уверить меня в его мирных намерениях. Я стояла, завороженная и в то же время тронутая доверием птицы, наблюдая, как он жадно клюет яблоко, чувствуя его вес на руке. Время от времени он склонял голову набок и бросал на меня обескураживающе умный взгляд: «Видишь? Мы можем прекрасно поладить. Но если ты вздумаешь меня провести…» Мигательная перепонка прикрыла глаз-бусинку, словно попугай подмигивал.

Оливия усмехнулась, показав темно-желтые зубы.

– Габриэль отлично разбирается в людях. Если ты ему понравилась, значит, тебе можно доверять. Садись на кровать, дай мне взглянуть на тебя.

Я сажусь.

– Ты не очень похожа на Дженни, – говорит Оливия через минуту. – Подними волосы. Все равно они у тебя растрепаны. Дай мне рассмотреть твое лицо хорошенько.

Что за бесцеремонность! Однако я все же собираю волосы одной рукой и стягиваю в хвост резинкой, достав ее из кармана пальто. Волосы на ощупь грубые, липкие от соленой воды. Придется как-то исхитриться вымыть голову.

– Вот так-то лучше. Наклонись поближе – у меня глаза-то уже ни черта не видят.

Оливия берет меня за подбородок, крутит мою голову то в одну, то в другую сторону.

– Хм-м-м… Кость хорошая. Теперь я вижу в тебе твою мать. В этом лице чувствуется характер, юная леди.

Медсестра возвращается, катя перед собой аппарат.

– Пора проверить ваше давление, миссис Китто.

Оливия будто не слышит ее, но выпускает мой подбородок.

– Думаю, тебе пора, дорогуша. Где мои туфли? – Она смотрит на гипс на ноге так, будто он появился за ночь каким-то волшебным образом. – Что это за гадость? Вот еще морока на мою голову. Но я уверена, что мы справимся. – Она поворачивается к медсестре. – Если у тебя есть ножницы, можно разрезать на моих брюках одну штанину, тогда я смогу одеться. Давай-ка, девочка, займись делом. Тогда моя юная родственница отвезет меня домой. Ты ведь на машине, дорогуша? Или у тебя водитель есть?

О боже, я начинаю понимать, что имела в виду Рози.

Медсестра усмехается.

– Очень изобретательно. – Она повышает голос. – Вы очень изобретательны, не так ли, миссис Китто?

– Мисс Китто, – тихо бурчит Оливия в ответ, но уверенность уже покинула ее. Она позволяет девушке надеть ей на руку манжету и измерить давление. Когда медсестра убирает аппарат, старуха говорит мне: – Они не в состоянии представить, что к моим годам можно не побывать замужем, эти молодые девчонки. В мое время все было по-другому. Я войну пережила, знаешь ли!

– Вы должны рассказать мне все свои истории. Я с удовольствием послушаю.

Оливия поворачивает голову и недоверчиво смотрит на меня.

– Что это вдруг? Что ты слышала?

– Ничего, – заверяю я. – Я вообще ничего не знаю.

– Оно и видно. Тогда… если ты не готова помочь мне выбраться отсюда, то сделай хоть что-то полезное. Я буду диктовать… есть у тебя ручка?

* * *

Через полчаса я снова на парковке. Голова идет кругом, я рада, что вырвалась из стен больницы с