Ворота к морю - Джейн Джонсон
– Ш-ш, Эстель, – прошептал он. – Это же не конец света.
Оливия навострила уши. О чем это он? О том, что возвращается в свой полк? Но ведь было известно, что после отпуска по ранению отец уедет, что этот день наступит, так почему же мама плачет сейчас? Может, это она, Оливия, что-то натворила? Она виновато перебрала в памяти недавние проступки: пролила чай на лучший в доме ковер, плохо помогала по дому, подралась с Ниппером на ферме, и ее привели домой, красную и злющую. Виноватой она себя не считала: просто защищала Мейми от нахальных парней – те задирали девушке юбку, чтобы посмотреть, какого цвета у нее трусики. Мейми была младшей дочкой фермера, ей недавно исполнилось восемнадцать, а местные жители говорили про нее: «простоватая». У нее было плоское доброе лицо и маленькие черные глазки. Оливия всегда чувствовала себя обязанной вставать на ее защиту, вот и полезла в драку, хотя мама все время твердила ей, что она юная леди и должна вести себя соответственно. «Tu es un garçon manqué, Olivia[3], – бранила она дочь. – Сорванец, дикарка!» Щеки у Оливии вспыхнули при воспоминании о том, как Ниппер пытался пощупать ее грудь, недавно обозначившуюся на ее меняющемся теле, – эту ненавистную грудь. Джаго, управляющий фермой, увидел, как Оливия пинает его племянника в интимное место, оттащил ее от Ниппера и отвел домой. Но хоть родителям не рассказал, в чем было дело, за что она была ему благодарна.
Но это случилось три дня назад. Не могла же эта история опять всплыть сегодня, перед разлукой, когда отец возвращается на действительную службу?
– Пойдем, – успокаивающе сказал Тони Китто жене. – Не будем тратить остаток времени на упреки.
Оливия нахмурилась. Упреки – это значит, кто-то в чем-то провинился, но в кои-то веки, кажется, не она.
Отец направился к двери и потянул за собой Эстель.
– Пойдем-ка наверх, попрощаемся как следует.
Оливия поспешила убраться подальше, бесшумно скользя в носках по натертой пчелиным воском плитке, и успела добраться до столовой, когда родители начали подниматься по лестнице. Очередная ссора, ничего катастрофического. Но слова «остаток времени» тревожно пронеслись в голове.
Оливия вышла на кухню. Солнце лилось в окно, ромбик света лежал на только что испеченной буханке хлеба. За окном вились стебли настурций, золотые и оранжевые раструбы их цветков солировали в изумительном буйстве красок. Когда папа был дома, все казалось ярче и лучше, каждая комната в доме служила чему-то осмысленному, наполнялась светом, жизнью и энергией. Папа разжигал камины в пасмурные дни, папины вещи разбредались по всему дому – трубка и кисет с табаком рядом с книгой, лежащей вверх обложкой на полочке для лампы в маленькой угловой комнатке; альбом для рисования и палочки угля на тумбе в прихожей; шашечная доска и разбросанные шашки на столе в столовой, где радиола играла свинг. Без отца они с мамой пользовались только гостиной и кухней, и Оливия стала замечать, что по остальным комнатам Чайналса проходит тихонько, крадучись, как незваный гость, зашедший без спроса.
Она отрезала корочку от свежей буханки хлеба, с преувеличенной щедростью намазала маслом и медом и принялась сосредоточенно жевать.
Через полчаса родители спустились. Папа нес в руке свой вещевой мешок. У мамы глаза блестели слишком ярко, зато она заново накрасилась и выглядела как кинозвезда. Миссис Китто заметила дочь.
– Неси свой купальный костюм, chérie[4], на обратном пути искупаемся!
Это был неожиданный подарок. Оливия взбежала наверх, в свою комнату, схватила вязаный купальник цвета морской волны и полотенце и в считаные секунды снова оказалась в прихожей.
– Вот молодец, дочка!
Папа потрепал ее по волосам.
Когда Эстель наклонилась, чтобы уложить вещи Оливии в корзину, он сунул руку в карман, достал десять шиллингов – целое состояние! – и украдкой, приложив палец к губам, передал купюру дочери. Оливия улыбнулась и спрятала деньги в карман шорт, уже прикидывая, как их потратит. Потом они двинулись по крутой тропинке через лес за домом к старому сараю, где стояла машина.
* * *
Оливия любила кататься на их «Standard Flying 8». Это был великолепный автомобиль с длинными подножками и широкими крыльями, и, хотя сзади было немного тесновато, она чувствовала себя принцессой Елизаветой, разъезжающей с личным шофером и иногда удостаивающей царственным кивком жителей деревень и фермерских домиков, мелькавших за окнами. Отец вел машину осторожно, так что дорога под ними вилась изящными хордами и параболами, поворачивал аккуратно, чтобы Оливию не мотало из стороны в сторону на жестком кожаном сиденье. Она прижимала к себе папин вещмешок, вдыхая запах, в котором был он весь: табак, выглаженная хлопковая ткань, полироль, вещи, которые он брал с собой в Северную Африку. Когда отец вернулся домой, ему пришлось показывать ей в атласе, где это. Оливия любила его старый атлас: отец получил его в награду, когда был чуть младше нее нынешней. На титульном листе карандашом было выведено: «Первый приз по географии присуждается Энтони Джону Китто, школа Болито, Пензанс, 5 июня 1917 года». Подумать только: они с мамой оба были подростками во время войны! Оливия вспомнила, как папа вел пальцем через Ла-Манш, через Францию и Средиземное море в такие далекие Тунис и Алжир. «Не могу тебе точно сказать, где я был и что там делал: у стен есть уши», – добавил он с усмешкой. Невозможно было представить, что в мире идет война, на которой ее отец получил пулю: ведь в Корнуолле так спокойно.
Оливия снова стала прислушиваться к тихому разговору родителей.
– Я могла бы принести много пользы, – убеждала мама. Она бросила взгляд в зеркало заднего вида и быстро заговорила по-французски. Теперь, даже сосредоточившись изо всех сил, Оливия понимала только одно слово из десяти – что-то о переводах и связях. Отец слушал, но, очевидно, не соглашался. Он говорил медленнее, так что Оливия уловила слова péril[5] и les lignes ennemies[6], потом мама снова затараторила и, наконец, перешла на отчетливый английский:
– Столько лет прошло, Тони, а твой акцент все еще неистребим!
– У меня хватает других дел, помимо оттачивания языковых навыков, дорогая.
Они обменялись многозначительными взглядами, а потом Эстель положила ладонь на ладонь мужа.
– Ты же не будешь
Ознакомительная версия. Доступно 19 из 95 стр.