Зимние странники - Тоби Клементс
И ему, Томасу, придется опять лгать, снова и снова. Вечно.
– Зря мы едем без сопровождения, – говорит Кэтрин. – Надо было взять с собой хотя бы несколько человек из Линкольна. Что, если по округе по-прежнему разгуливают северяне?
Томас спрыгивает с седла, натягивает тетиву на свой новый лук и сует несколько стрел в сапог по примеру Уолтера. Чувствует прикосновение стальных наконечников к щиколотке и жалеет, что теперь у него нет полэкса. Потом он вновь садится на лошадь, и они продолжают путь. Кэтрин укутана в плащ, лицо спрятано в воротнике, так что он видит лишь покрасневший кончик ее носа, острый, как клюв.
Когда они доезжают до поворота к Мартон-Холлу, Кэтрин останавливает своего пони.
– Томас, на что ты надеешься? – спрашивает она.
В его лице появляется озадаченность, словно он даже не задумывался об этом, но Кэтрин ему не верит.
– Не знаю, – не сразу отвечает Томас. – Я хочу, чтобы в Мартон-Холле оставалось все так, как было до нашего отъезда. Хочу, чтобы сэр Джон сидел у очага с Джеффри под рукой, а тетушка Попэм все подбирала дочери жениха. Хочу вдыхать запахи древесного дыма, жарящейся свинины, пекущегося хлеба и тех душистых трав, что она кладет в кровать наверху. Хочу, чтобы там все оставалось неизменным. Уголок покоя и упорядоченности среди всего этого хаоса. Среди всего, что мы видели. Всего, что произошло.
Однако он так и не высказал своего истинного желания.
– Мартон-Холл стал для нас тем, что люди называют домом, да? – роняет Кэтрин с едва заметной улыбкой на губах.
Томас кивает.
А в следующее мгновение она задает вопрос, которого он избегал всю дорогу.
– А что же Ричард? Как насчет него?
Томас трогает лошадь с места. Какое-то время они едут молча, пока он не чувствует, что снова может управлять своим голосом.
– Его я представляю верхом, – отвечает он. – Представляю, как он скачет на коне, а на кулаке у него сидит сокол. Белогорлик или еще какой.
Томас тоже пытается улыбнуться, но вместо улыбки у него получается гримаса – такая же хмурая, как суровый зимний пейзаж. Вот как он поступит, решает Томас. Довезет Кэтрин до Мартон-Холла. Остановится у ворот, а потом развернется и поедет прочь, возвратится к Гастингсу и графу Марчу. Те его ценят и не ждут, что он будет стоять и смотреть, как свершается обман.
– Они меня сразу раскусят, да? – тревожится Кэтрин. – Сразу поймут, что перед ними Кит в женском платье.
– Нет, – возражает Томас, и он прав, ибо она больше не похожа на Кита в женском платье. Она сама по себе прекрасна, и не один он так считает. Томас видел, как в дороге и на постоялых дворах мужчины заглядывались на нее. И все же в душе он надеется, что сэр Джон и Ричард поймут, что она не леди Маргарет Корнфорд, и не рискнут устроить свадьбу, опасаясь, что правда откроется.
– Томас, как я выгляжу? – спрашивает Кэтрин.
Он снова обращает на нее глаза и медленно, словно больной, скользит по ней взглядом, не в силах скрыть свои муки.
– Ты выглядишь как настоящая леди. Он ни за что не примет тебя за Кита в женском платье. Только… – Голос его срывается.
– Только что?
Томас вздыхает.
– Только я все думаю, – отвечает он, – все думаю, долго ли это продлится…
Кэтрин молчит. Он сказал слишком много или, может быть, слишком мало, думает Томас. Но потом она поворачивается, и он видит в ее глазах слезы. И она выглядит еще более смущенной и еще более прекрасной, чем когда-либо. Сердце Томаса сжимается от боли.
– Прости, Томас, – наконец произносит Кэтрин. Черты ее смягчились, глаза мокры от слез. – Да простит меня Бог, но я очень сожалею. Сожалею, что все именно так, а не как должно быть. Сожалею, что нельзя поступить иначе. Но мы… мы должны, понимаешь? Ради нее. Это мое… наше… наказание, я думаю. За все то, что мы совершили.
– Наказание, – вторит он. И внезапно понимает, что это и вправду наказание. Но не за смерть Маргарет, а за гибель монахини в приорате, той, в которую вонзилось стекло, той, которую убила Кэтрин. Из-за гибели той монахини Кэтрин терпела все мучения и будет терпеть все, что бы ей ни пришлось вынести, до конца своих дней.
Томас хочет сказать ей, чтобы она не выходила замуж за Ричарда, что он не знает, как будет жить без нее, и что Господь не желает, чтобы она продолжала страдать и заставляла страдать его. Хочет сказать и не может. Не может подобрать нужных слов, выразить свои мысли. Посему он отводит взгляд, пряча слезы, что обжигают глаза, и говорит совершенно другое:
– Вон уже наша деревня впереди.
И они едут навстречу небесам, затянутым снежными облаками. Вскоре они доберутся до Мартон-Холла, и тогда начнется…
Только что-то странное творится. Томас натягивает поводья, останавливая лошадь. Над селением не поднимается дым, не заметно никаких признаков жизни.
Кэтрин тоже настораживается.
– Где же люди? – спрашивает она.
На снегу следов нет, словно здесь с осени никто не проходил. Томас быстро спешивается, накладывает стрелу на тетиву, трогает рукоять меча. Передав Кэтрин поводья своей лошади, он идет по краю дороги к масличному кресту. Церковь целехонька, все окна на месте, дверь наглухо закрыта, однако на крыльце тоже никаких следов. Где сторож? Хижина впереди тоже нетронута, и в ней тоже никого нет. Кэтрин наблюдает, как Томас резко отклоняется в сторону, идя мимо облицованной плиткой пекарни. В нос ему бьет запах чего-то вязкого и холодного. Зловоние трупа. Человека или животного? Одного или двух? Он следует по дороге мимо загона, возле которого Кэтрин любила останавливаться, чтобы почесать за ушами у какой-нибудь свиньи. В загоне пусто. И следов тоже нет.
Томас идет дальше, толкает дверь следующего дома. Внутри темно. Он наклоняется над очагом. Зола холодная, даже земля внизу стылая. Дом пустует уже много дней.
Кэтрин ждет на улице, держа лошадей за поводья. Она смотрит на Томаса. Тот качает головой. Оба понимают, что это значит.
Они бредут по дороге, пока в поле за яблонями не находят первый труп, который терзают пять-шесть