Капан - Сероб Хачатрян

Ознакомительная версия. Доступно 20 из 98 стр. И разбил их уже потом Горгом, когда ему было шесть лет: мы уехали в горы, а его оставили с Арекназан – он перевернул блюдца и хотел ложками на них в барабаны поиграть, а в итоге разбил комплект полностью»), но совсем не помнит более важных вещей – например, старшинства ее братьев и сестер или как внешне выглядели ее родители. Причиной такой работы мозга стала частичная потеря памяти на следующий день после смерти родителей и раскрытия дедовской измены.

Если ей надоедало, то она орала одно слово – «сыктирь» (это арабское слово, и у нас оно значит то же самое – «пошел на хуй»). «Сыктирь» особенно бесил Гарегина-папи, потому что он как раз старался привить ей хорошие манеры и заставлял говорить на правильном, ереванском армянском[15]. Бабушка, которая ранее общалась с дедом грамотно, после падения опять перешла на местный диалект и кричала: «Сыктирь!» К сожалению, у Гарегина-папи не было хороших товарищей в Армении, кому бы можно было довериться. Поэтому после долгих колебаний (понимая, что такая услуга дорого ему обойдется) дед телеграфировал в Москву К. с просьбой прислать хорошего врача. Микаэла, которую Гарегин-папи ввел в курс дела, согласилась, что деду нужно сейчас заниматься бабушкой, но осталась в Капане, чтобы его поддержать.

Через несколько недель в город приехал врач из Москвы по имени Илья Айпетич – высокий, в синем костюме-тройке блондин с голубыми глазами, прекрасно говорящий на армянском. Дяде он сразу понравился, потому что, войдя в квартиру, первым же делом достал шоколадную конфету у него из-за уха. Геворга-хопара фокус обрадовал, а Гарегина-папи разозлил – дед попросил врача заняться непосредственно другими чудесами и вернуть бабушке память. Но оказалось, что К. прислал Илью Айпетича, не разобравшись в ситуации. Как я понял, дед писал К., что бабушка ничего не помнит и ее нужно вылечить, но, чтобы сделать это, нужно сначала отмазать ее от работы в больнице. Решив, что вторая проблема важнее, К. отправил в Капан Илью Айпетича, который был хирургом из спецслужб. И действительно, пользуясь служебным положением, Илья Айпетич заверил главврача капанской больницы, что Сати-тати срочно вызвана в Москву, где будет работать в тайных лабораториях, а сейчас ее подготавливают к поездке дома. Срочность ее отъезда вызвана секретностью миссии, которую ей поручило правительство, и поэтому не нужно много на эту тему распространяться. Параллельно с этим Илья Айпетич давал бабушке успокоительные, и она кидалась на кухню таращиться на узоры на обоях. Но когда разговор заходил о более серьезных вещах (типа детей), то Сати-тати сначала задумывалась, потом переходила на «сыктирь».

В это же время Гарегин-папи столкнулся с другой проблемой: опять начались подколы со стороны Артура, председателя спорта. Например, из-за него дед то и дело получал бобины с фильмами без перевода на армянский, а часто даже на русский. Фильмы нужно было эфирить на армянском, и хорошо, когда кино оказывалось на русском или немецком – тогда дед мог синхронно переводить в зале, но если это была лента на других языках, то Гарегин-папи поначалу их отсматривал ночью, чтобы примерно понять, в чем суть, а на следующий день придумывал на ходу реплики героев. Тогда дед руководил тремя маленькими кинотеатрами, поэтому приходилось перекраивать расписание, чтобы успевать на импровизационные дубляжи. В ответ Артуру дед вырезал из киножурналов, которые шли перед фильмами, новости о спортивных событиях.

Отвлекаясь на такие глупости, дед раздражался, что Илья Айпетич за короткий срок влюбил в себя его сыновей, очаровал прабабушку Арекназан, стал приятелем капанского главврача (на почве вымышленного секретного задания) и подружился с бабушкиными братьями и сестрами. Получив конкурента на роль самого харизматичного и интеллигентного мужчины в городе, дед, понимая, что от московского хирурга зависит здоровье Сати-тати, ушел в тень. Вскоре из Москвы прислали приказ: Илья Айпетич должен немедленно занять консультативный пост в капанской больнице с полным доступом к лекарствам. Но ближе к концу 1957 года московский хирург, так и не добившись ощутимых результатов в работе с бабушкой, потребовал у деда, чтобы тот снял дачу в Пгверче или окрестностях, потому что память Сати-тати постоянно возвращается в те края.

Тогда Саркис, брат бабушки, предложил свою дачу в Пгверче, но Гарегин-папи отказался (дядя говорит, что тот чувствовал себя виноватым перед бабушкой, поэтому старался все делать сам). Саркис, к тому моменту уже приближающийся к посту секретаря райкома, конечно же, обиделся, но дед растолковал, что это еще и небезопасно, потому что бабушку могли там обнаружить. Тогда Саркис рассказал, что девять месяцев скрывал там свою жену, чтобы та вынашивала ребенка для его грузинского друга. Гарегин-папи, понимая, что его аргумент больше не работает, накинулся на Саркиса за это признание, упрекнув в нагромождении сложностей по жизни, – так они снова сильно поссорились. Дед несколько недель искал подходящую дачу, но в конце концов смог найти только небольшую бывшую конюшню между Вачаганом и Багабурджем-Пгверчем – на возвышении, которое называлось Тжырани-хут («холм равновесия»). Все, в том числе и бабушка Арекназан, в начале марта под покровом ночи переехали жить в эту конюшню, в которой, как вспоминает Геворг-хопарь, каждую неделю тратили по флакону духов «Красная Москва», чтобы перебить смрадные запахи.

Чтобы добраться до конюшни, нужно было на «Виллисе» ехать до конца села Вачаган, а оттуда пешком или на лошади/осле/муле добираться по не самым удачным тропинкам около трех километров. Воду для бытовых и хозяйственных нужд Гарегин-папи вначале носил в ведрах из истоков реки Вачаган (два километра туда-обратно), а потом повезло: Саркис нашел, чем помочь, – пригнал повозку с рассохшимися колесами. Геворг-хопарь вспоминает, что отхожего места не было, пока Саркис не вырыл яму. Саркис еще много чем помог: принес утварь, помогал Арекназан с посевной, построил внутри конюшни перегородки, а также подарил двух мулов – Мамуку и Бачуку. Дядя вспоминает, что комфорт в конюшне был нулевой, а удобства создавались семейной атмосферой, где каждый приходил другому на помощь, потому что больше некому было. В конюшню еще переехала сестра деда Назик со своим почти еще грудным сыном Вруйром и мужем – машинистом поезда Капан – Ереван. Иногда заглядывал водитель «Виллиса» из отдела культуры, которого, так же как и брата деда, звали Григорием.

За детьми следила Арекназан, ставшая главной в конюшне и первой, кто приноровился к тяжелым условиям, несмотря на княжеский титул. Когда прадеда Геворга отправили в Сибирь, она начала подрабатывать – вышивала перламутровые виниловые подставки под чай и кофе для соседей и их знакомых; до конца жизни у нее появлялись ухажеры, но она их неизменно отшивала. Хотя Гарегин-папи по самодурству

Ознакомительная версия. Доступно 20 из 98 стр.