Капан - Сероб Хачатрян

Гарегин-папи всего год проучился в институте физкультуры (куда пошел, потому что давали два пайка), но успел повздорить там с неким Артуром, учившимся на несколько курсов старше. Геворг-хопарь говорит, что суть ссоры была в занятиях фехтованием и женщине – многие подростки играли тогда в мушкетеров и у каждого было некое подобие шпаги. У Артура была настоящая, а вот Гарегин-папи свое оружие выточил из толстой проволоки, эфес сделал из консервной банки, а из пинг-понгового шарика соорудил набалдашник. И надо же было такому случиться, что на тренировочном поединке у Гарегина соскочил набалдашник и он случайно проткнул Артуру глаз.

С тех пор прошло двадцать лет: Гарегин-папи стал замом председателя капанского райкома по культуре, а Артур так вообще председателем, но по спорту, и женился на той женщине, из-за которой, как сам считал, дед и повел себя так некрасиво. Артур мстил – например, о нашей семье ходили слухи, что мы сами разграбили все села, которыми владели.

Вскоре объектом Артуровых издевательств стал Элинберг. Его привязывали под мостом и к фонарям; часто у него крали важные для районной культуры бумаги; его спаивали и наряжали в костюм балерины. Элинберг терпел нападки, думая, что все это проделки Гарегина-папи; всякий такой случай скрупулезно записывал с намерением переслать позднее в Москву. Гарегина-папи напрягало, что в столице эти издевательства могут приписать ему, но считал, что у него нет оснований идти на разговор с Артуром, который его так подставляет. Поэтому дед попросил однажды Сати-тати подменить в больнице врача, который должен был осмотреть повязку на выколотом глазу Артура. Бабушка специально ему сделала больно и нарвалась тем самым на оскорбления – и тогда у Гарегина-папи появился повод для визита. Вечером того же дня дед постучался в дверь Артуровой квартиры. Тот принял Гарегина-папи холодно и даже поставил условие: дальнейшие разговоры возможны лишь в том случае, если дед прямо при нем выколет себе левый глаз. На это Гарегин-папи предложил Артуру постараться самому выколоть его – и было решено утром следующего дня устроить дуэль. Той же ночью к деду заехал Саркис, представился секундантом Артура, объяснил, что поединок будет на шпагах и продлится до первого выколотого глаза. Место для дуэли Артур назначил на той поляне, где дед проводил романтические пикники с Сати-тати.

Утром следующего дня дед пришел на поле вместе с Геворгом-хопарем на плечах и представил его как своего секунданта. Дядя считает это первым своим детским воспоминанием, но помнит только, что смотрел за поединком, будучи привязанным в целях безопасности к дереву неподалеку. Когда Саркис дал команду сближаться, то Гарегин-папи тут же выбил из рук Артура шпагу, после чего бросил свою и пошел отвязать дядю. Артур остановил его и потребовал, чтобы дед вел себя достойно. Гарегин-папи попросил отстать от его семьи и больше на этом месте не появляться, но Артур сказал, что это он и так собирался сделать и только поэтому не почувствует морального удовлетворения. Дед сказал, что это уже не его проблемы, водрузил сына на плечи и пошел домой.

Проведя целый день на работе, Гарегин-папи вернулся домой, где Сати-тати протянула ему сверток с письмом. Оно было от Артура: тот писал, что крайне недоволен собой и Гарегином, что нужно будет как-нибудь позднее придумать еще, как свести с ним счеты, и поэтому он считает, что будет глупо, если Гарегин-папи пострадает из-за того, что находится в свертке, ведь тогда Артуру пришлось бы забыть о бушующей в нем жажде мести. В свертке дед нашел папку с копиями доносов, которые писал на него Элинберг. Как Гарегин-папи догадался, часть бумаг у шпиона были изъяты, видимо, в процессе издевательств, а отданы деду, потому что за него заступился Саркис.

Прочитав эти записки, дед понял, что имеет дело не с таким уж болваном, которого подозревал в Элинберге. С одной стороны, дед порадовался: шпион отмечал, что пока до конца не разобрался в «исследуемом субъекте». Элинберг знал, сколько денег у деда лежит дома, писал, что тот вряд ли заработал столько на госслужбе, и в изобилии выдавал туманные рассуждения. Но, с другой стороны, Гарегин-папи встрепенулся, когда оказалось, что о чем-то Элинберг знает больше его самого. Там были и полные слез и надежд переживания Сати-тати: она много и откровенно расстраивалась, что дед мало общается с детьми, а его здоровье, несмотря на старания, оставляет желать лучшего. Про свою сестру Назик дед узнал, что она любит рисовать сёла – и у нее уже купили несколько одинаковых картин, где на фоне конюшен прыгают в танце домашние животные. В этих же бумагах были стенографированы реплики сослуживцев деда – он удивился, насколько его на работе уважают, а начальник отдела культуры выражал надежду, что Гарегин-папи будет его преемником, когда тот уйдет на пенсию. У Элинберга был даже свой ключ от нашей квартиры, и он знал, например, что под кроватью находится стопка платков (платки были нужны на случай, если дед начнет харкать кровью); у него был даже перечень лекарств, которые дед принимал, при этом он знал, какие медикаменты – легально или нет – откуда брались. Деду было из-за чего призадуматься: оказалось, что Элинберг был в Баку, где успел пообщаться с Григорием, который тоже отзывался о нем только положительно. Там же Гарегин-папи прочитал, что Григорий скучает по нему и надеется, что когда-нибудь брат его простит. И самое удивительное, что дед обнаружил в этих записках, – это что Элинберг знает, что дома у деда в шкафу лежат останки взрослого человека. Более того, проходя по маршрутам Гарегина-папи, этот шпион наткнулся на останки ребенка, которые перепрятал.

Понимая, что Элинберг, потеряв свои заметки, еще раз залезет к нам домой, дед сделал вид, что много работает, и более того – по выходным для отвода глаз организовывал с семьей выезды за город. Это было еще тем хорошо, что он много времени проводил с семьей, и Сати-тати рассказывала, что была счастлива в такие выходные и готовилась к ним еще в понедельник.

В течение примерно месяца Гарегин-папи каждую ночь возвращался в город и караулил Элинберга под окном собственного дома. В конце концов он его поймал и настолько запугал описанием кавказских обычаев в общении с врагами, что они быстро нашли компромиссное решение. Дед рассказал Элинбергу о происшествии, случившемся с ним