Тула – проклятие Гудериана - Анатолий Алексеевич Матвеев

– Далеко ли до Москвы?

Те в ответ покачивали головами. Только мальчишки, как воробьи, сидя на заборах, смеясь над этими вояками, кричали вслед:

– Топайте, топайте, через час будете в Москве.

Немцы, как заклинание, отвечали им:

– Москау капут, Шталин капут. Скоро этот война – конец.

Не было ни одной дороги, не занятой ими, ни одного селения, через которое они бы не прошли. Всё казалось страшным сном.

Люди смотрели на бесчисленные немецкие войска и не верили, что наступил конец. Шёпотом подбадривали себя, сообщая последнюю новость, будто под Мценском на большаке вот-вот разобьют немцев и погонят обратно. Надежда не умирала.

Нечастые автоматно-пулемётные очереди, оружейная стрельба и редкие разрывы орудийных снарядов постепенно стихли.

Если бы Орёл хоть немного постоял, если бы кровью немецких солдат пропиталась орловская земля, Туле было бы легче. Но этого не случилось. И Калуга могла бы пообороняться, но и этого не произошло. Ни в одном ни в другом городе не нашлось человека, который бы встал и сказал:

– Готовимся к обороне.

А сколько до этого напыщенных слов было сказано государственными людьми, которые в итоге ничего не сделали для обороны, но кричали на каждом углу:

– Всё для фронта! Всё для победы! Жизни не пощадим для победы над врагом.

На каждом митинге, на каждом собрании их голоса звучали громче всех. Это они призывали всех и каждого:

– Отдадим жизни для победы над врагом.

Но как только немцы подошли, высокие гражданские и военные чины, похватав пожитки и домочадцев, не думая ни о чём, только бы спастись, без оглядки бросились бежать. И никто ни тогда, ни потом – не спросил с них, почему это произошло. И кто виноват? Кто?

Если кто и виноват, то уж точно не они. Не они.

3

Начальник Орловского НКВД Фирсанов, когда немцы вошли в город, решил держать круговую оборону в здании управления. Из оружия у сотрудников НКВД были автоматы, наганы и ручные гранаты. Пока все осматривали оружие и прикидывали, как будут вести бой, он не отходил от телефона. Голос из Москвы бодро уверял: войска подойдут с минуты на минуту. С окраины загрохотало, потом затихло, потом опять загрохотало. С надеждой поднял трубку, связи не было. Недолго думая, приказал всем уходить в Мценск.

Все словно ждали его приказа, встали и гурьбой выскочили на улицу. Дворами и огородами пробрались к окраине, остановили полуторку и умчались в Мценск. Секретарь Орловского обкома Бойцов тоже решил, что безопаснее его персоне быть в Мценске.

Вернувшегося после освобождения Калуги первого секретаря Калужского горкома партии Суркова на митинге в честь освобождения города горожане стали обвинять в том, что он сбежал, не организовав самообороны Калуги. Он стоял, потупив глаза и опустив голову.

Жаворонков, приехавший вместе с ним, вступаясь за него, как бы оправдываясь, бодрым голосом сказал:

– А где было взять оружие?

А возмущённый горожанин продолжил:

– Для Тулы нашли, а для Калуги нет?

Жаворонков промолчал. Сурков, стоявший рядом, ещё ниже опустил голову. А чей-то женский голос язвительно сказал:

– Как с гуся вода.

А голос не унимался:

– Когда горела спичечная фабрика, в город примчался воинский начальник, чтобы разобраться в причине, но ни в горкоме, ни в горисполкоме никого не нашёл. Телефоны работали, а вас и след простыл. А на собраниях все вы готовы глотку рвать, а как до дела…

Сколько уже горьких, но правильных пилюль пришлось глотать Жаворонкову. Поморщился и проглотил и эту.

Жаворонков врал, горожане это знали и презрительно смотрели на него. Понимая, что он, покрывая своего подчинённого, защищает прежде всего себя. Как говорится, рука руку моет. Это не добавило ему популярности. Все эти назначенцы только тогда и начинают действовать, когда услышат окрик сверху. Тут уж они рубаху на себе будут рвать, чтобы исполнить приказанное. А без команды сидят и ждут, ожидая следующего окрика. А сколько почестей они получили, сидя на тёплых местах: квартиры – им, усиленное питание – им, отдых на море – им. Всё для них. Но наступил момент истины, и оказывается, они ни на что не годны, ни к чему не готовы.

Люди пошумели, повздыхали и стали расходиться, не дождавшись конца митинга и не желая слышать напыщенных и лживых речей и лозунгов «Всё для фронта, всё для победы».

1

Дождь, дождь… Воды вдоволь. Вода льётся сверху, вода под ногами, и нет от неё спасения. В сапогах хлюпает, бельё прилипает к телу, и холод пронзает с головы до ног. Пилотка натянута на уши. Винтовка словно сделана из чугуна, тянет к земле, как пудовая гиря. Кажется, нет больше сил терпеть это.

Останавливаешься под высокой раскидистой ёлкой, приставляешь винтовку к стволу, снимаешь с себя гимнастёрку, потом нательную рубаху, садишься, стягиваешь сапоги, сматываешь портянки. Встаёшь, снимаешь брюки, кальсоны и дрожишь от холода, так что зуб на зуб не попадает.

Быстро, что есть силы, выжимаешь каждую вещь. Потом долго встряхиваешь. Брызги летят во все стороны. Решив про себя, что этого достаточно, спешишь одеваться. Теплее не стало, одно радует, что вода не течёт по спине.

Куда ты бежишь Иван? Как случилось, что ты остался один? Где и когда ты оторвался от своих? Теперь ты, как зверь, крадучись, прячась, бредёшь по лесу на восток, не находя себе не то что приюта, а просто человеческого лица, и не знаешь, когда встретишь своих и сердце успокоится.

Давно ли ты стоял в обороне? И жизнь хоть и военная, но была худо-бедно налажена. Тогда хоть и страшно было, но среди своих людей не так неуютно, как одному.

Уже конец сентября. Чего ты боишься? Ты боишься попасть в плен. Боишься не просто так. Ты собственными глазами видел, как раненного в голову красноармейца, отставшего от понурой колонны военнопленных, немец-конвоир сначала ударил ногой в живот, а когда тот не смог подняться, выстрелил в голову. Тот вздрогнул, припал к земле и больше не поднялся. А немец пошёл не оглядываясь, как ни в чём не бывало, словно собаку или кошку убил.

Когда колонна скрылась за поворотом, ты, Иван, подошёл к лежащему на дороге. Постоял над ним. Кровяное пятно под его головой растеклось, а короткая стрижка, топорщившаяся из-под бинтов, была вся в пыли, и непонятно, какого цвета были его волосы.

Нет, в тот момент тебе не было страшно, тебе было горько, что человека убили за просто так. И ты возненавидел того фрица и всех фашистов,