Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский

Минай, предшествовавший старику с зажженным ночником, успел уже поставить его на камин и бросился притворять дверь сакли, которая оставалась отворенной. Старик подошел и остановился, с удивлением оглядывая меня, как какого-нибудь заморского зверя.

— Встань, болван! Перед тобой наиб стоит! — раздался грозный и повелительный голос Миная.

Я поторопился было встать перед начальником округа. Но наиб, как человек образованный, каким я и предполагал видеть его, верно, не пожелал, чтобы я беспокоился ради него. Он с такой любезной предупредительностью ткнул меня в грудь своей ногой, вооруженной чудовищным деревянным башмаком, что я, не успевший еще приподняться, не выдержал этого любезного толчка и, потеряв равновесие, шлепнулся плашмя на пол, задирая вверх ноги. Слезы стыда и оскорбления брызнули из моих глаз, но я, заглушив их, старался рассмеяться, показывая вид, что это падение произошло от собственной неловкости, а не от вежливого толчка окружного владыки. Я не пытался уже больше вставать, опасаясь повторения предупредительности со стороны цивилизованного владыки, и остался в прежнем сидячем положении.

Наиб тоже присел на корточки около меня и приступил через Миная к допросу: кто я такой, где мое жительство, есть ли у меня родители, сколько мне лет и как попал в плен к его подданным? Я рассказал ему все, как случилось, даже при виде его столь благосклонного ко мне внимания не упустил случая пожаловаться ему на грабеж и жестокое обращение со мной горцев.

Он благоволил выслушать все мои жалобы с чрезвычайным вниманием и благосклонностью, поминутно щелкая языком от глубокого сострадания к моей участи, чем и подал мне большие надежды на его заступничество за меня и на улучшение моей будущности.

Когда я закончил мою жалобу, указывая ему на раненый свой бок, на ободранные пальцы и на волосяной половик, который служил мне единственным покрывалом, он передал мне через Миная, что он не одобряет поступок горцев только потому, что не убили меня там, где убили казаки третьего их товарища.

— Оно, конечно, — добавил наиб через того же Миная, — убить можно и здесь, но если не случилось этого там, на месте, то я считаю теперь лучше представить тебя на его святое имамское воззрение. Имам по своей мудрости и благоусмотрению сам решит и распорядится твоей участью. Я завтра рано утром еду к Шамилю на совещание… Ты отдохни и приготовься в дорогу. Я возьму тебя с собой, — сказав это, наиб встал и важно, пошатываясь из стороны в сторону, вышел из сакли, немилосердно гремя своими деревянными башмаками.

Тогда я остался вдвоем с Минаем, который, по всей вероятности, приставлен был ко мне в качестве караульщика и которому, несмотря на его грязную и злую наружность, я был рад, как родному брату. Некоторое время мы сидели молча. Злая физиономия Миная с маленькими зеленоватыми глазками выражала какое-то неприступное величие и гордость. Сплошная и рыжая бороденка его как-то неистово тряслась от какого-то тайного смеха. Меня ужасно тревожила и пугала эта немая, но злая насмешка надо мной. Наконец я решился заговорить с Минаем самым вкрадчивым голосом.

— Скажите, пожалуйста, господин Минай, почему именно наиб говорит, что нужно убить меня. За что? Что я сделал им дурного? Ведь вы, как человек близкий к наибу, верно, что-нибудь да знаете об этом.

— Кому же и знать-то, как не мне, — отвечал Минай, самодовольно поглаживая свою клочковатую бороденку. — На то, значит, мы и служим у наиба переводчиком, чтобы знать все, что должно произойти или что-нибудь такое.

— Сообщите, пожалуйста, господин Минай, в чем тут дело?

— Отчего не сообщить — можно, коли хочется тебе да в твоей дурьей голове не хватает и этой, значит, смекалки.

— Пожалуйста. Я тут ничего не понимаю.

— Вот, видишь ли, рамзай ты этакий, — начал Минай, самодовольно крякнув, — по нашим расчетам иначе и поступить нельзя, как, значит, убить тебя. Ведь ты думаешь, мы не знаем, что ты в плен-то к нам попал с умыслом. Нет, дурья ты голова, нас не проведешь. Мы сами поверх земли-то ходим да на аршин в земле видим. Вот, мол, я потыкаюсь там немного, да местность-то всю спишу, значит, на бумагу, а там — или выкупят мои меня, или сам задам лататы… Потом-де передовым вожаком в русском войске и сделаюсь. А ведь вашему брату дают за это чины. Я ведь знаю вас, брат, ункурев-то. Я сам служил у этих гяуров барабанщиком.

Минай во все время моего разговора с ним, относясь к горцам, употреблял слово «мы», а относясь к русским, своим землякам и родичам, употреблял ругательное между горцами слово «гяур».

— Кто же это сказал, что я в плен дался умышленно: горцы что ли, которые взяли меня, или сам наиб? — спросил я Миная, ужасаясь таким неожиданным истолкованиям моего и без того уже печального положения.

— Нет. Наиб-то с первого начала, этак, ничего было. А я, как пришел, да как сказал ему: «Смотри, мол, наиб, ухо-то, мол, держи востро. Это, мол, не наш брат, солдат. Он тебе, мол, в шапку-то, как раз тово…» Ну он, значит, и спохватился.

— Как вам не грех, Минай! — сказал я, задрожав от негодования. — Ведь вы русский человек-христианин. Вы бы должны по возможности облегчить мое безвыходное положение, а вы как заклятый враг ведете меня под нож.

Маленькие глазки Миная сквозь нависшие брови и сплошную бороду снова заблестели зеленоватым огоньком. Он яростно засверкал ими, как рассвирепевшая мышеловка.

— Это ты теперь, например, кого, значит, урезониваешь-то? — спросил Минай, измеряя меня своим свирепым взглядом. — Да ты знаешь ли, с кем говоришь-то, а? Я здесь наибский переводчик, значит, охвицерскую должность правлю, а може, еще выше… Да смеешь ли ты разводить мне свои резоны-то? Ты кто здесь? Тьфу. А я здесь набольший. Что захочу, значит, то и сделаю с тобой… Мне стоит сказать только одно слово — и твоя гяурская голова будет торчать на кинжале. Я вот сейчас сидел и думал про себя: «Господи, — думаю, — давно ли, кажись, дубасили меня вдоль и поперек эти русские гяуры, значит, охвицеры, а теперь я сам могу до смерти убить русского человека — и суда на мне не будет никакого». Даже смех берет и сердце радуется… Вот я какую имею здесь власть! А ты, паршивец, не понимающий ни уха, ни рыла, смеешь урезонивать меня, а?! — кричал во все горло Минай, разгорячаясь все более и более.

— Ведь это бессовестно, господин Минай, что вы так подло и