Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский
— Алла Ак-бэр! (Помилуй, Боже!).
Он оставался в этом положении до тех пор, пока не повторили то же самое все молящиеся за ними. Затем он выпрямился и, воздевая руки кверху, произнес:
— Сумма Алла Алиманха мида (Еще, о Боже, помилуй мя грешного).
Остальные молящиеся повторили то же самое. Потом снова начиналось то же самое и так далее.
Я, усталый, истощенный, с опухшими от ран руками и ногами, с разболевшимся боком, почти без чувств упал на траву. Долго ли я лежал в этом забытьи — не знаю, но когда я открыл глаза, то увидел, что правоверные все еще усердно молились пророку. Смотря на их смиренные рожи и позы, на благоговейно сложенные на груди руки, можно было подумать, что они, кроме любви к Богу и своему ближнему, другой задачи в жизни не имеют. Но когда я взглянул на мое обнаженное тело, на обезображенные руки, на разбитые и изрезанные до лоскутьев кремневыми осколками ноги, скорее похожие на окровавленные отрепья, чем на ноги, наконец, вспомнив жестокую расправу с горцем, я с ужасом и отвращением отвернулся от этой благоговейно молящейся группы правоверных сынов ислама.
По окончании молитвы правоверные принялись подкреплять себя пищей, состоящей из кукурузных чуреков, толокна и вяленой баранины.
На меня никто не обратил никакого внимания, никто не предложил мне куска черствого хлеба, несмотря на то что я не ел уже около полутора суток. Я, чтобы не мучиться завистью и аппетитом, возбудившимся во мне с неудержимой силой от запаха жареной баранины, ушел к ручейку и погрузил в него свои израненные руки и ноги.
Мне было чрезвычайно приятно, когда зардевшиеся до крайнего воспаления раны почувствовали прикосновение холодной воды. Часа через два горцы сидели уже на лошадях и звали меня следовать за ними. Ноги мои, во время отдохновения, превратились в одну сплошную воспаленную болячку. Я подошел, едва переступая, к наибу и указал ему на состояние моих ног, выражая для внятности жестами и мимикой, что дальнейшее путешествие с такими ногами для меня немыслимо. Но увы! Предназначенная мне чаша бедствий и уничижений еще не переполнилась. Наиб, вместо сочувствия и сострадания к моим справедливым жалобам, презрительно плюнул мне в лицо и приказал одному из своих мюридов следовать позади меня, а в случае надобности внушать мне бодрость и энергию тем же орудием, которое служит внушительной мерой для лошадей.
— Изверг! — закричал я отъезжающему наибу. — Если в тебе нет человеческого чувства, если ты дикий и кровожадный зверь, то прикажи лучше убить меня, а не надругайся надо мной так бесчеловечно. Я не могу идти и не сделаю больше ни одного шага, — продолжал я кричать в азарте, садясь на траву с твердым намерением исполнить свою угрозу. Но увы! Решению моему суждено было измениться! Щадя мои больные ноги, я почувствовал еще худшую боль на моих обнаженных плечах от ободрительных мер назначенного мне проводника-горца. Он так ловко и свободно фехтовал своей плетью, так энергично и убедительно внушал мне покорность судьбе, и все это делалось с такой добродушной и невинной улыбкой, что я никак не мог не убедиться в его логичных доводах. Я встал и, невзирая на нестерпимую боль, пошел быстро, чуть не бегом, по острым камням, с целью истощить и обессилить себя до последней крайности и умереть поскорее. Но молодость вынослива: я шел, напрягал все свои силы, терзал свои больные ноги о камни, а смерть все не приходила. Так я шел целый день до самого вечера.
Солнце было уже на закате, когда мы прибыли в Гумзах, где Шамиль расположился лагерем, назначив его сборным пунктом для экстренного и чрезвычайно важного совещания.
Лагерь разбит был недалеко от аула Гумзах, на гладкой луговой площадке.
Вокруг становища паслись верховые и вьючные лошади шамилевских мюридов и приезжих вельмож, собравшихся по приказанию имама. На левой стороне площади возвышалась покрытая тощей растительностью гора, на которой паслись стада баранов, служившие походной пищей Шамилю, его приближенным и телохранителям. Правая сторона площади граничила со страшным обрывом, со дна которого доносился глухой гул бушевавшего там потока. Посреди лагеря отдельно от прочих палаток стоял большой белый шатер с возвышающейся над ним тоненькой и чрезвычайно высокой мачтой, на конце которой красовался жестяной серп полумесяца. Нетрудно было догадаться, что в этом шатре помещался Шамиль, имам Чечни и Дагестана. Это мое личное предположение оправдывалось еще и тем, что вход этого шатра охранялся десятью вооруженными мюридами и сзади шатра стояли три пушки и три зарядных ящика, тогда как у прочих палаток ничего подобного не было.
Сугратлинский наиб с благодатным кади и со свитой своих мюридов-нукеров остановился у одной палатки, расположенной неподалеку от шамилевского шатра. Эта палатка, как я узнал впоследствии, была собственностью наиба, выслана им заранее и приготовлена для его приема.
Я, изможденный, разбитый, с израненными ногами, так настойчиво призывавший смерть и не удостоившийся ее внимания, сел у палатки на траву и принялся утешать себя мыслью, что никто не поможет, как Бог.
«Быть может, — думал я, — шамилевское воззрение на меня будет благосклонно, быть может, его понятия и взгляды на человека вообще не так патриархальны, как у сугратлинского наиба… Да и какое может быть сравнение между тем и другим?…
Шамиль, неограниченный владыка во всем Дагестане, а ведь всякое владычество над массами народа приобретается, надо полагать, ни одной только ножовщиной да беспощадной резней людей. Тут необходимо иметь высокий ум, всестороннее образование; нужно иметь высокое понятие о чести, о безукоризненной нравственности, о неограниченной милости, о беспредельном великодушии и человеколюбии вообще. Только с этими необходимыми качествами человек достоин избрания быть полновластным и неограниченным владыкой над сотнями тысяч ему подобных людей, добровольно вверивших ему не только все свое благосостояние, но даже свою жизнь и жизнь своих детей. А сугратлинский наиб что? Не что иное, как простой полудикий горец, случайно, быть может, занявший столь высокий пост, и служит слепым орудием исполнения воли имама. Стало быть, обещанная мне наибом и чиновным Минаем смерть — одно только варварское предположение, вполне согласующееся с их неразвитыми и полудикими понятиями. О, Шамиль — другое дело: я уверен, что он