Версальские феи - Клэр Поллард

– Было бы интересно узнать подробнее о том, как вы пришли к мысли превратить их в вязы, – говорит Перро, слегка воодушевленный этим взрослым разговором после скучной пустой недели. – Откуда такая идея? Мне это напомнило о Дафне, которая превратилась в лавровое дерево, когда убегала от Аполлона. Или вот еще Мирра, обманом склонившая собственного отца к сексуальным утехам; он, узнав об этом, гнался за ней по всей Аравии с мечом, и смола миррового дерева – это ее горькие слезы. А вяз… верно ли я понимаю, что это тот самый платан, за который ухватился утопающий Ахиллес?

– Разумеется, ни один самоубийца не становится вязом, мадам, – замечает аббат с таким видом, будто ему грустно сообщать такую неприятную новость, и его мрачный взгляд вновь опускается к груди Анриетты. – Вашей героине, по правде говоря, пришлось бы вечно гореть в аду под взглядом Сатаны.

Кажется, она ничего на это не ответила. Во всяком случае, она не помнит.

– Анриетта? – обращается к ней мадам д’Онуа. Прекрасная, блистательная Мари, которую она обожает как старшую сестру. – У вас вдруг стал такой отсутствующий вид. Вы хорошо себя чувствуете? Анриетта?

– Да, – отвечает она слабым голосом, пытаясь выплыть на поверхность из грязных вод омерзения.

– Мне понравился ваш трагический конец, – говорит Мари д’Онуа. – Как утверждал Аристотель, такие истории приносят облегчение, не так ли? По-моему, вы лучшая из нас. Наши сказки по сравнению с вашими – разогретый вчерашний суп.

– Нет, – возражает мадам де Мюра с резкой ноткой печали в голосе. – Нет, Мари, вы не должны так говорить.

– Вот, – говорит Мари, протягивая Анриетте маленький миндальный тортик с розовым кремом. – Вы должны попробовать, это секретный рецепт нашей кухарки. Ходят слухи, что тот, кто его попробует, сразу поймет, что его любят.

И она смотрит на Анриетту, пока та не откусывает мягкий ароматный кусочек и волшебство не начинает действовать.

– Теперь моя очередь? – слышит Мари вопрос Перро и чувствует раздражение: густой мужской голос так и гремит на всю ее маленькую коралловую комнатку. Она понимает, что ничего дурного у него в мыслях нет и он явно полон энтузиазма: должно быть, дома всю неделю усердно готовился – по привычке и от скуки, будто перед королевским маскарадом, а не каким-то пятиминутным выступлением в гостиной едва знакомой женщины, даже мадам Тике привлек к участию в представлении, – но когда мужчина вот так, даже не задумываясь, заполняет собой пространство, в этом есть что-то такое, отчего в ней вскипает негодование. К тому же, когда Анжелика подходит к Анриетте с просьбой одолжить ее плащ, Мари догадывается, почему Перро выбрал сказку о Красной Шапочке, которая именно на этой неделе выглядит довольно прозрачным намеком, притом что даже не имеет преимущества новизны.

Но вот Перро, откашлявшись и легонько стукнув по бокалу, начинает:

– Жила-была в одной французской деревеньке одна крестьянская девочка. Самая прелестная малютка на свете. Мать всегда заботилась о ней, а бабушка, которая ее тоже очень любила, сшила для нее красную шапочку. Эта шапочка была девочке так к лицу, что вскоре ее саму так и прозвали – Красная Шапочка.

Мадам Тике надевает шапочку и пытается изобразить на лице «девичью невинность», хотя, как с ней обычно и бывает, это выражение зрителям кажется более сексуальным, чем задумано исполнительницей.

Все смотрят на Анриетту, и той удается выдавить из себя снисходительную улыбку.

– Однажды, – продолжает Перро, – мать испекла пирожков и сказала дочке: «Сходи-ка, милая, навести бабушку, – отнеси ей пирожок и вот этот горшочек маслица…»

Анжелика марширует на месте, размахивая руками и насвистывая, и высокий мальчик Бриу, которому очень идет его роль одинокого юного щеголя в этой комнате, полной женщин, выкрикивает что-то одобрительное.

…И так далее. Вы ведь наверняка знаете эту историю: от мамы, от бабушки, а может быть, от няни. Во всех подробностях – бабушка в постели, уши, глаза, зубы… Ведь это одна из сказок, вошедших в феноменально популярный сборник Перро «Сказки Матушки Гусыни», опубликованный в 1697 году. На обложках или фронтисписах многочисленных изданий часто бывает изображена сама Матушка Гусыня, архетипическая сказочница – пожилая крестьянка с точеными чертами лица, сидящая у огня с котом или прялкой, и дети, увлеченно слушающие ее сказки. Но раз все знают сказку Перро наизусть, зачем повторять ее здесь? Разве что… вы ведь, наверное, думаете, что Красную Шапочку спас дровосек?

Мадам Тике, ко всеобщему удовольствию, весьма драматично разыгрывает сцену, когда ее загрызает волк: кричит в агонии, а потом падает в обморок – видимо, от потери крови.

А затем, в самом конце, – остроумная рифмованная мораль, над которой Перро явно потрудился на славу и которую он читает вслух со всей доступной ему выразительностью.

И конечно же, его Красная Шапочка, Анжелика Тике, не вникая в смысл этого нравоучения, делает реверанс, не дождавшись, когда он дочитает последнее двустишие. Она упивается моментом – слова проходят сквозь нее, словно выпитая жидкость сквозь мочевой пузырь. Слушал ли Бриу, гадает про себя мадам д’Онуа, когда он встает и обнимает актрису, слишком долго не выпуская ее из рук, – и не узнал ли он себя в этом описании?

– Великолепно, Шарль, – говорит наконец Анжелика, сияя от восторга и стряхивая красный плащ с полных мягких плеч, когда комплименты смолкают. – Хотя я бы, признаться, желала, чтобы это продолжалось подольше!

– И вновь я восхищена вашей лаконичностью, месье, – говорит мадам д’Онуа. – Это мастерство – так сжато изложить историю и оставить нас в ожидании продолжения.

– Не правда ли, – замечает Анриетта де Мюра, оживившаяся настолько, что не может упустить такой шанс, – мужчины всегда оставляют нас в ожидании большего, между тем как от нас ждут, что мы оставим их полностью удовлетворенными?

– Я рассказал эту историю так, как рассказывала ее моя бабушка по материнской линии, – отвечает Перро. – В ней было столько жизни и тепла. Она мне говорила: «Дерни, деточка, за веревочку», а в конце съедала меня, а я пищал и вопил от восторга.

– Но тогда, выходит, вы