Зимние странники - Тоби Клементс

Кэтрин еще долго через плечо смотрит назад, наблюдая, как сначала крыши, а затем наконец и колокольня монастыря растворяются вдали. Впервые на ее памяти она оказалась вне поля зрения обители и теперь плывет по реке, уносящей ее в неведомые края.

Монахиня сидит на носу лодки и внимательно смотрит по сторонам. На коленях у нее лежит полэкс великана. Она потирает покрытые волдырями ступни. Томас не может придумать, что ей сказать.

– Куда мы теперь? – наконец молвит она.

Хороший вопрос.

– Нужно держать путь в Кентербери. – В его голосе звучит уверенность, какой он вовсе не чувствует в себе. – Падем в ноги верховному приору, изложим ему свои обстоятельства. Он выслушает нас и восстановит справедливость.

Монахиня оборачивается к нему. Глаза у нее голубые, а лицо бледнее пергамента.

– В Кентербери? А где это? – спрашивает она.

Томас не знает.

– Там, где находится верховный приор, – отвечает он.

Пауза.

– То есть ты не ведаешь?

– Нет, – признается он.

Монахиня кивает и снова поворачивается к нему спиной. Томас пребывает в смятении. Подумать только, еще день назад все его мысли были заняты лишь тем, как он будет золотить выпуклую букву Т. Монахиня больше не говорит ни слова. Через некоторое время туман начинает рассеиваться, над ними кружат чайки – черные крылья на фоне светлых облаков.

– Опять снег пойдет, – произносит Томас, думая о предстоящей ночи.

Потом вдруг – треск камышей, крик с берега.

– О Господи всемогущий на небесах…

Это великан. Он продирается к ним через тростниковые заросли. Томас налегает на шест, и лодка, кренясь, уходит дальше от берега.

– Оставь нас в покое! – кричит монахиня. – Ради всего святого, оставь нас!

Великан устремляется к ним, но у кромки воды останавливается. Дико озирается, орет что-то невразумительное. Как будто увяз в земле.

– Милостивая Дева Мария, – выдыхает Томас. – Он боится воды.

Великан смотрит на них, решая, как ему быть. Потом бежит вдоль реки, грудью рассекая заросли. Перед ним, неторопливо взмахнув крыльями, взлетает выпь.

Главное – не сбиваться с ритма, отталкиваясь шестом, рассуждает Томас. И держаться правого берега. Тогда не надо думать ни о чем другом – ни о том, что случилось, ни о том, что еще может произойти. Он ощущает пульсацию в замерзших ногах, в голове звенит от ударов Райвена, но он продолжает орудовать шестом, снова и снова погружает его в воду, не обращая внимания на то, что вода заливает руку. А великан трусит рядом с ними по берегу.

Потом верзила внезапно останавливается. Стоит в зарослях камыша и осоки, где среди высоких мокрых стеблей завывает ветер. Но теперь сквозь его нестройную песню Томас различает еще какой-то шум. Великан кричит, показывая вперед, и в лице его отражается жалость. Он снова кричит и машет руками.

– Брат? Видишь? – Монахиня оборачивается к Томасу и тоже показывает вперед.

А перед ними поросшие камышами берега разверзаются, и река, по которой они плывут, впадает в другую, а этот новый поток – широкий, полноводный из-за выпавших дождей и таяния снега, – выходя из берегов, устремляется на юг. Лодка входит в эту вспученную мутную реку, и ее подхватывает бурное течение. Вода заливается через борта, скапливается на дне у их ног. Монахиня принимается вычерпывать ее руками.

– Мы тонем, – говорит она. – Нужно пристать к тому берегу.

Однако река становится все шире и несет их вперед. Они минуют сети и садки для ловли рыбы и угрей. Всюду по берегам камыши побиты и срезаны. В поле копают мотыгами двое мужчин в бурых капюшонах. Завидев лодку, они перестают работать и провожают их взглядами. Равно как и всадник с ловчей птицей на руке.

С помощью шеста Томас направляет их посудину к небольшой деревушке, где высится церковная башня, но, когда они приближаются, ватага мальчишек, бросающих камни в петуха, переключает свое внимание на чужаков – целится в их тонущее суденышко. Они уже стоят по щиколотку в воде, а лодка все глубже погружается в реку. И ничего с этим не поделаешь. Томас налегает на шест, поворачивая лодку к западному берегу. Ее нос в последний раз уходит под воду и врезается в густые камышовые заросли. Томас выпрыгивает из лодки и оказывается по самые бедра в ледяной воде. Он придерживает лодку для монахини, но та теперь едва способна двигаться. Дюйм за дюймом она подбирается к краю и падает в бурую воду. Томас торопливо обходит лодку, теряя башмаки на илистом дне, нерешительно берет ее за руку. Она не сопротивляется, и он помогает ей вылезти на берег. Потом возвращается за полэксом и только успевает забрать оружие, как лодку уносит течением.

На берегу он отжимает мокрые полы своего одеяния и смотрит по сторонам. Ничего и никого: только камышовые заросли и наносы ила. Вдалеке – лес. А за лесом что, дым поднимается? Вероятно, там какая-то деревня.

– Нужно идти. – Томас взмахом руки показывает, что они должны направиться вниз по реке. – Обязательно набредем на какое-нибудь селение. Там и спросим дорогу до Кентербери.

На лице монахини отражается сомнение. Он видит, что ее запястья и лодыжки изранены. Она тоже потеряла один башмак. Оба понимают, что долго идти они не смогут.

– Скажем, что держим путь по монашеским делам.

– Вместе?

Томас хмурится. Она права. Они должны разойтись. Он глядит в сторону верховья реки. К ним плывет одинокий лебедь. Томас наблюдает за ним. В следующее мгновение из камышей появляется второй лебедь, присоединяется к первому, вдвоем они проплывают мимо и исчезают из виду. Томас вспоминает строки, которые он начертал на пергаменте.

– «Двоим лучше, нежели одному, – цитирует он, – потому что у них есть доброе вознаграждение в труде их. Ибо если упадет один, то другой поднимет товарища своего».

– «Но горе одному, когда упадет, – продолжает монахиня, – а другого нет, который поднял бы его»[30].

Томас впервые внимательно разглядывает монахиню. В лице ожесточенность, черты резко очерчены, вся будто состоит из одних углов.

– Екклесиаст, – говорит монахиня. – Я не знаю этого стиха полностью.

– Я тоже, – через силу улыбается Томас. – Но нам лучше быть вместе, хотя бы какое-то время.

Она кивает. Томас берет полэкс, закидывает его за плечо. Хорошо, что у них есть с собой оружие. Но странно, что в его руках оно как родное. Теперь, когда кровь с топора смыта, видна искусная работа мастера – узоры, вытравленные на металле. Неудивительно, что великан хотел вернуть свое