Французская эмиграция и Россия в царствование Екатерины II - Карл Карлович Миллер

И вот с самого начала эмиграции существование принцев отравляют денежные заботы, перед ними встает мучительный вопрос: где бы поскорее занять необходимые средства? Попытки делаются самые разнообразные: одной из первых было, как мы уже видели, обращение к испанскому двору; одновременно велись переговоры в Генуе о займе под залог драгоценностей, которые принцам удалось вывезти из Франции, но эти переговоры ни к чему не привели. Не оправдались также расчеты на возможность занять крупную сумму у главного картезианского монастыря и у некоторых других богатых аббатств. Существовал даже какой-то совершенно фантастический проект о получении нескольких миллионов от турецкого султана. Переговоры по этому вопросу велись через посредство шведского посланника в Венеции. Наконец удалось получить 400 000 ливров от берлинского двора, а затем выручил Калонн, с легкостью, с которой он вообще привык относиться к денежным делам, совершенно бескорыстно предоставивший в распоряжение принцев значительную часть состояния своей жены. У Конде пока еще имелись большие средства, и он широко их тратил. «Все золото, все бриллианты, даже весь кредит Конде, все было принесено в жертву монархическому делу», – пишет один из биографов герцога. Но всего этого могло, конечно, хватить ненадолго: и личная жизнь принцев, и их политическая деятельность вызывали громадные расходы. Правда, многие эмигранты предоставляли им свои услуги совершенно безвозмездно, но у всех средства постепенно иссякали, и принцам все же приходилось от времени до времени оказывать известную поддержку своим приверженцам.

Крупные средства были необходимы в особенности для организации восстаний в самой Франции. В Турин то и дело приезжали различные лица из провинций, уверявшие принцев, что неудовольствие порядками с каждым днем возрастает, что малейшего толчка извне будет достаточно, чтобы поднять народ против ненавистной ему революционной власти, и предлагавшие свои услуги для руководства этими движениями.

Граф д'Артуа не скупился на обещания, мало заботясь о том, как ему удастся их выполнить. Приезжие из Франции, в особенности если они сообщали ему сведения, отвечающие его надеждам, всегда встречали у него любезный прием. Он тем более охотно им верил, что его собственные агенты, находившиеся во Франции, также доносили ему, что в населении нарастает раздражение против нового строя и что почва для решительных действий вполне подготовлена. В Турине увлекались планами восстаний и военных экспедиций, сносились с монархическими кружками и организациями во Франции, в особенности стараясь привлечь на свою сторону военных, и при посредстве своих сторонников распространяли в пограничных провинциях контрреволюционные брошюры и воззвания. Начальствующим лицам обещали, что они получат щедрые награды по восстановлении порядка, и давали им понять, что они могут не считаться с приказаниями, отдаваемыми от имени короля, так как он находится не на свободе. Об этих планах громко рассуждали и при дворе, и в собраниях, и в салонах, не думая о том, что есть лица, которые могут подслушать эти разговоры. Между тем в среду эмигрантов сумели проникнуть шпионы; часть прислуги принцев было подкуплена; сведения о готовящихся заговорах нередко в извращенном виде доходили до Национального собрания и до парижских клубов. В результате последовало несколько отдельных вспышек, иногда довольно крупных, но недостаточно подготовленных, не согласованных между собой и своевременно не поддержанных, которые были быстро подавлены войсками при содействии местных «патриотов», как тогда называли приверженцев нового строя, и только привели к совершенно бесцельной гибели немалого количества людей.

Эти события, а также вызванные ими слухи о дальнейших замыслах принцев, о готовящемся вторжении иностранных войск, о предстоящем в случае победы эмигрантов восстановлении феодальных повинностей, понятно, волновали население во Франции и поддерживали в нем враждебное настроение по отношению к королевской семье и к оставшимся на родине дворянам и помещикам, подозреваемым в сочувствии эмигрантам. На этой почве в различных местностях происходили беспорядки. Все это вместе взятое создавало благоприятную обстановку для выступлений крайних элементов Национального собрания и демагогов парижских клубов и служило поводом для дальнейшего притеснения представителей бывших привилегированных сословий.

Уже давно между королем и принцами возникли серьезные недоразумения. Находясь в Париже, будучи непосредственным свидетелем развития революционного процесса и ежедневно сталкиваясь с его проявлениями, король, конечно, смотрел на события с иной точки зрения, чем принцы, покинувшие Францию в первые дни революции, оторванные от родины и судившие о происходящем главным образом на основании отвлеченных принципов и раз навсегда установленных взглядов. Королю было ясно, что насильственный образ действий не приведет к цели; наоборот, он неминуемо вызовет ожесточенный отпор, подвергнет опасности жизнь короля и его семьи и может даже окончательно погубить все дело монархии. Поэтому Людовик XVI готов был примириться с необходимостью известных уступок и старался как-нибудь наладить отношения с Национальным собранием, считая, что только таким путем, действуя к тому же крайне осмотрительно, можно будет в конце концов спасти королевскую власть. Ни Мария-Антуанета, ни Людовик XVI не создавали себе иллюзий – они понимали, что возврат к старому режиму невозможен. Во всяком случае, король хотел избежать кровопролития, не доводить дела до гражданской войны, и если он со своей стороны склонен был искать содействия у иностранных держав, то это содействие рисовалось ему не в виде военного вторжения чужеземцев во Францию, а, скорее, в виде известного давления, которое могло бы быть оказано на Национальное собрание путем скопления иностранных войск близ французских границ, причем он сам мог бы выступить в таком случае как бы в роли посредника между иностранными державами и французским народным представительством. При таких условиях Людовик XVI не мог, конечно, одобрять политических замыслов эмигрантов, которые, в свою очередь, обвиняли его в нерешительности и не хотели считаться с его указаниями. Граф д'Артуа гордился своим непримиримым отношением к революции, забывая, что он находится на свободе и в полной безопасности, тогда как король и его семья являются как бы заложниками в руках парижской толпы, и что потому всякий необдуманный шаг эмигрантов может отразиться на судьбе монарха и его близких.

Среди окружавших графа д'Артуа лиц принято было беспощадно критиковать короля, королеву и графа Прованского. О короле, о его колебаниях, о его нерешительности говорили с высокомерным презрением, а королеву в самых неумеренных выражениях обвиняли в том, что она восстанавливает Людовика XVI против его брата и Конде и что, вместо того чтобы исключительно положиться на эмигрантов,