Версальские феи - Клэр Поллард

Шарлотта-Роза обожает моду: муфты, бархатные шляпки с перьями цвета пламени, тафту, расшитую фиалками, пуговицы, накидки, веера, вуали, мягкие перчатки, ажурные браслеты с опалами, шуршащие нижние юбки из муарового атласа, пышные рукава, манжеты… Она с удовольствием разглядывает последние модные картинки и читает в газете «Le Mercure galant» о том, какие цвета носят в этом сезоне. Но, увы, никогда не бывает одета по последней моде. Она тратит много сил на роскошные прически для своих длинных блестящих волос – косы и закрученные пучки с гирляндами и лентами или длинные локоны, называемые усами, – на это ведь не нужны деньги, только время, а в этом у нее недостатка нет. Если она и имеет репутацию жеманницы, то не вполне заслуженно. Поскольку приданое у Шарлотты-Розы небольшое, мать внушила ей, что ее единственный капитал – красота и молодость, поэтому она немного излишне озабочена тем, какое впечатление производит. Она ненавидит свой нос за то, как он выглядит в профиль, и думает, что ее маленькие глазки под редкими бровями кажутся больше, если смотреть на них сверху. Она ненавидит маленькую родинку на подбородке и часто прикрывает подбородок рукой или подносит ладонь к губам, чтобы скрыть ее. Иногда она румянится, а иногда носит с собой сладкий лимон и впивается в него зубами, когда хочет, чтобы губы стали алыми. Гуляя по саду, втягивает живот и вертит в руке зонтик, чтобы привлечь внимание к своим тонким пальцам. Но, при всем внимании, которое Шарлотта-Роза уделяет своей внешности, она вовсе не самовлюбленна – это просто тревожная привычка, а тщательно продуманные ритуалы ее туалета преследуют лишь одну истинную цель: заставить кого-то ее полюбить.

Шарлотта-Роза, видите ли, личность романтическая. Ее мать всегда любила проводить вечера в постели за чтением романов и пирожными птифур, и Шарлотта-Роза с юных лет, натыкаясь на книги, разбросанные по всему дому, привыкла перелистывать их. В особенности обожает она «тайные истории» разных знаменитых людей, связанные с любовными интригами. Обожает эти первые робкие встречи, прикосновение губ к перчатке, тоску, преграды, поцелуй… О, поцелуй! Несказанное облегчение, которое он несет! Шарлотта-Роза никогда не думает о том, что будет дальше, – только о том моменте, в котором должна отразиться вся жизнь девушки, как мир отражается в капле росы.

Она тренировалась на собственной руке. На зеркальце. А вчера она вдруг стала грезить о Бриу, о его милом, нежном лице. Вот они блуждают в лабиринте в сумерках, под пение соловья, вот натыкаются на статую Любви, держащей в руках клубок ниток. «Ах, какая прекрасная статуя, – говорит он. – Она трогает меня до глубины души: я чувствую, что мог бы найти свой путь в этой жизни, если бы только…» – и умолкает, не закончив.

«Если бы что?»

«Нет, это слишком больно, это невозможно!»

Бриу смахивает с длинных ресниц слезинку, похожую на бриллиант.

«Возможно, желание вашего сердца исполнимо, сударь», – робко отвечает она.

«Немыслимо. Я не могу надеяться, что такая прелестная особа, как вы, снизойдет до…»

Приступ кашля прерывает эти грезы. Дофина жестом указывает на стол.

– Не могли бы вы принести мне мой носовой платок, Шарлотта-Роза? И пришли ли мои письма? Кажется, там есть одно из Германии, не могли бы вы мне его прочесть?

Шарлотта-Роза вздрагивает.

– В этом дворце так холодно – сквозняки, сквозняки… А Людовик настаивает, чтобы мы, женщины, носили зимой французские шелка! Неужели он не видит, что мы все посинели от холода, или это своего рода наказание? Приготовьте мне поссет. И нельзя ли сделать огонь пожарче? Право же, мне кажется, что такая погода ужасно сказывается на моем здоровье.

Как вы понимаете, для Шарлотты-Розы свет клином на Бриу пока не сошелся. Красивых молодых людей, о которых она также грезила, при дворе множество, но как же они влюбятся в нее, если ее не будет на балу, где ее можно было бы пригласить на танец? Она часто чувствует себя фиалкой, спрятанной в траве, – как бы не растоптали раньше, чем заметят!

По крайней мере, в салоне мадам д’Онуа у нее есть возможность побыть рядом с Бриу, заговорить с ним. Неверное, ей даже удастся выступить перед ним, если она когда-нибудь наберется смелости и принесет сказку, над которой уже давно работает. А поскольку Бриу иногда участвует в костюмированных представлениях, Шарлотта-Роза не может не замечать, с какой легкостью он входит в роль прекрасного принца. На нем ей проще всего остановить свое внимание, а, как пишет Мадлен де Скюдери в своем романе «Клели», «река сердечной склонности слишком скоро впадает в море опасности».

В сказке Шарлотты-Розы у принцессы, заточенной в серебряной башне в чаще леса, роскошные длинные волосы, и влюбленный принц взбирается в башню по ним. Разве не романтично? Может быть, эту сказку захотят разыграть. «Шарлотта-Роза, Шарлотта-Роза, – скажет Бриу. – Распустите же волосы»». И она раз – и распустит! Хотя, пожалуй, над именем героини нужно еще подумать.

Но в любом случае… «Вы выйдете за меня, дорогая? – скажет он. – Вы окажете мне честь стать моей женой?» Или просто: «Выходите за меня замуж».

Выходите за меня замуж, выходите за меня замуж, выходите за меня замуж…

Приходит вечер, а с ним фонарщики. На улице Сен-Бенуа появляются кареты, и аристократы, мужчины и женщины, закутанные в шарфы, муфты, кроличьи и бобровые меха, выходят на заснеженное крыльцо у дома Мари.

Мари наблюдает за их появлением сквозь фрактальные ледяные узоры. В оконном стекле мелькают лебединые перья, и Мари вздрагивает. Сегодня у нее странно приподнятое настроение. Она решилась выйти из дома – на службу в Сент-Шапель с ее сверкающими витражами, отбрасывающими вокруг красные и синие блики, – кажется, будто все вокруг покраснело и посинело от холода, и сосульки свисают с челюстей гаргулий, как клыки. От такого холода у нее все тело сделалось звонким, как колокольчик! Потом она надела свою черную бархатную маску и раздавала еду беднякам, чьи заиндевевшие комнатушки сейчас превратились в настоящие мраморные гробницы. Маленькие ребятишки с набитыми растопленным снегом животами. Воробушек, упавший камнем к ее ногам… Как же у нее щемило сердце, когда она видела нищих без перчаток, с обмороженными руками, на которых уже недоставало пальцев! Кончилось тем, что Мари отдала какой-то женщине свои перчатки, и всю обратную дорогу в карете ей пришлось сидеть на руках, слушая, как пыхтят от натуги лошади. Сквозь дребезжащее окно кареты она видела кладбища, где земля, должно быть, настолько затвердела, что могилу не вырыть; сваленные друг на друга тела выглядели так, будто партию ангелов закупили по дешевке.

Весь Париж словно накрыло саваном. Атмосфера на