Пока, до завтра! - Уильям Максвелл

От одного такого кризиса до другого они жили как любая супружеская пара. И по тому, как она говорила: «Ллойд, обед на столе», или он просил: «Передай, пожалуйста, соль и перец», невозможно было догадаться, что между ними что-то не так.

Он задавался вопросом, все ли мужчины чувствуют то же самое по отношению к своим женам или это только у него так. Ему было почти сорок, и в последнее время стало казаться, что он живет уже очень долго и почти все, что могло с ним произойти, уже произошло.

Когда с вечерними делами было покончено, он перемахивал через холм, прислонялся к столбику в коровнике и без конца говорил, обращаясь к затылку Клэренса. Когда Клэренс и Виктор тащили молоко в сарай, где стоял сепаратор, он увязывался за ними. А оттуда – в кухню. Что угодно, лишь бы не домой. Иногда он говорил себе, что не следует бывать у Смитов так часто. Он боялся стать обузой, но все же не мог удержаться и приходил. Как-то вечером, сидя у них в кухне, он попытался сказать им, как много значит для него их дружба, но пристыженно оборвал себя на полуслове: что тут ни скажи – даже близко не получится передать того, что он чувствовал.

– Можешь ничего не объяснять, – сказала ему Ферн с улыбкой. – И потом, напрасно ты думаешь, что твои чувства к нам не взаимны.

И тут же сменила тему.

Он откинулся на спинку стула, довольный и тем, что заговорил с ними, и тем, что она его прервала. А еще он понимал, что она сказала так не из вежливости. При нем они могли быть собой – как будто он их заверил (он не заверял, но все равно это было правдой), что не ждет от них ничего эдакого, им не свойственного. Все это разом прекратилось, когда внутри него произошла перемена настолько внезапная, что он будто и сам ни сном ни духом о ней не догадывался. После этого прежняя естественность между ними стала уже невозможна.

Он сказал очень тихо (и все же так, чтобы его услышали):

– Клэренс, напрасно ты мне доверяешь…

Он почти надеялся, что Клэренс ответит на это вопросом: «Почему?» Если бы он так ответил, Ллойд сказал бы: «Потому что я за всю свою жизнь так и не понял, что я за человек».

Он ненавидел себя за слабость, за бесхарактерность, но было бы неправдой сказать, что он не пытался преодолеть в себе чувство, которое – он сам понимал – испытывать не следовало. Ему все казалось, что он наконец-то его преодолел, но снова и снова обнаруживалось, что нет. У него то и дело возникали предлоги зайти к ним в конюшню или коровник (туда она точно никогда не заглядывала, так что место представлялось безопасным) или в дом (где она точно всегда была). Четыре предлога подряд он отметал, а на пятый уже не мог удержаться. Ноги несли туда, не спрашивая его разрешения. Стоило ли так долго сопротивляться?

Пытаясь разгадать ее чувства, он напряженно вслушивался в то, каким голосом она разговаривает с детьми или с Клэренсом. Он сразу улавливал, если она была расстроена. И знал, что они с Клэренсом, как и большинство семейных пар, иногда ссорятся. Это ему только казалось или они действительно лучше ладили друг с другом и держались веселее, когда он был рядом?

Если бы он поступил так, как подсказывала совесть, – то есть раз и навсегда перестал туда ходить, Клэренс стал бы ломать голову, что случилось. И она тоже. Мысль о том, что она вообще стала бы о нем думать, была ему приятна. Сам-то он думал о ней день и ночь. Коровы чувствовали, что он двигается как во сне, поворачивали головы настолько, насколько позволяла привязь, и смотрели на него тяжелым взглядом.

Он вздыхал, через несколько секунд вздыхал опять – и вздохи были до того глубокие, что, казалось, поднимаются с самого дна, ниже неоткуда. Наконец-то вырваться из онемелости, из ощущения, что впереди в жизни будет только все то же самое…

Но он был осторожен. Не произносил ни одной простейшей фразы, не отрепетировав ее заранее. И постоянно следил, чтобы лицо ничего не выражало: а ну как выражение окажется неправильным и выдаст его с головой. Избегал он и яркого света – например, лампы на кухонном столе. Порой на него накатывала такая слабость, что ноги не держали и приходилось искать, на что бы сесть, но это скрыть было несложно. Наибольшие трудности вызывал голос – казался неестественным и будто вовсе не его.

Жена зевнула, минуту спустя зевнула опять, опустила крышку корзинки для шитья и собрала вещи, которые штопала.

– Ты смотри, снег пошел, – сказала она.

Она встала и направилась в спальню, а он остался сидеть, глядя на снег, который падал крупными пушистыми хлопьями.

– Ллойд, ты спать-то идешь?

Он прикручивал фитиль, пока лампа, зашипев, не погасла. Тогда он пошел в соседнюю комнату, сел на край постели и стал раздеваться. «Главное, чтоб она не узнала, что я чувствую…»

И поцеловал ее в веки.

– И с чего это тебе взбрело такое? – спросил Клэренс.

– Ну, во-первых, там земля дешевая. Можно самому стать хозяином собственной фермы, выращивать что хочешь и ни с кем не делиться прибылью.

– Или убытками, если год неурожайный. Ты всю жизнь трудишься на земле Страудов. Тут твой дом. Ты на мили вокруг всех знаешь, а они знают тебя. Случись с тобой что, здесь тебе точно помогут.

– Все так, – серьезно произнес Ллойд Уилсон.

Он знал, что Клэренс не сказал «я тебе точно помогу» только потому, что не хотел напоминать, сколь многим ему обязан.

– Кто знает, как оно там – в Айове. Может, конечно, люди там и дружелюбные, ну а что, если нет?

Что чувствует по этому поводу Ферн, он понять не мог. Возможно, ничего. А может, ей не нравится их с Клэренсом дружба и она будет только рада, если он уедет куда подальше.

Она стояла у плиты, обвязавшись фартуком, и споласкивала посуду после ужина в тазу с горячей водой. Она переставила лампу на полку над головой, и свет падал ей на затылок – туда, где в женщинах и маленьких детях будто сосредоточена вся их беззащитность. Он смотрел на мягкие светлые волоски, выбившиеся из-под гребня, и на ум