Пока, до завтра! - Уильям Максвелл

По дороге в город, куда они отправились вдвоем, Клэренс сказал:

– Ферн с самого утра злая как черт.

– Ага, – сказал он с таким невозмутимым видом, будто Клэренс сообщил, что ему пришлось заменить деталь в разбрасывателе навоза.

– Знать бы, что ее гложет.

– Может, и ничего. Может, просто устала или неважно себя чувствует.

– Может.

– Так или иначе, сдается мне, в округе Логан она не единственная женщина, которая с самого утра злая как черт.

– Иногда ей ну прям ничем не угодишь, – вздохнул Клэренс, и на этом разговор иссяк. Но прежде чем иссякнуть, успел посеять зерна надежды там, где прежде их не было.

Раздвинув прореху спереди на нижнем белье, он дугой направил мочу в мерзлую землю. Струя сверкнула в лунном свете. Он стоял в тени навеса крыльца, и, проезжай кто-нибудь мимо, его бы там не увидели, а впрочем, кто станет проезжать мимо до рассвета? Он встал, согнув колено и опершись ногой о перекладину перил, и уставился в темноту – туда, где была она. Прошла минута, другая. Прокричал первый петух, хотя на востоке еще даже не начало светать. За спиной раздался женский голос:

– Ллойд, да господи, что ты там делаешь?

Он развернулся и пошел в дом.

Он думал, что надежно хранит свою тайну, пока однажды не вошел в кухню и не спросил:

– Где Клэренс?

А она тогда холодно ответила:

– Зачем делать вид, что мы по-прежнему друзья, если ты больше не любишь нас, как раньше?

Он был ошеломлен, начал защищаться – и наконец не выдержал. Если бы он не высказал тут же все, что было на душе, оставалось бы только заползти куда-нибудь в нору и умереть. Жизнь все равно больше не имела бы смысла…

Все хлынуло наружу. Все разом. Неудержимым потоком. Он ждал, что сейчас его выставят за дверь, но вместо этого она посмотрела на него так, как смотрела на своих детей, когда они бывали чем-то расстроены, – будто бы он, как человек, имел право на чувства, какими бы эти чувства ни были. Когда он обнял ее, она не стала ни отвечать на его поцелуй, ни сопротивляться.

Чутье подсказывало ему, что все это кончится плохо.

Неделю они друг друга избегали, а случай то и дело сталкивал их лицом к лицу именно в такие мгновения, когда рядом никого не было. Они всякий раз расходились, не произнеся ни слова и не прикоснувшись друг к другу. И проваливались все глубже и глубже. Он знал, что должен испытывать муки совести, но ничего подобного не чувствовал. Это не мешало ему скорбеть по другу, лучше которого у него в жизни не было. Клэренс как будто попал в аварию.

Ллойд переживал такое впервые: чувство переливалось в нем через край, изнутри освещало сердце. Жена, лежа на дальнем краю кровати, спиной к нему, если и догадывалась, что он не спит, то виду не показывала. Обнадеженный звуком ее дыхания, он зажег спичку и посмотрел, который час. Никогда прежде с ним не бывало такого, чтобы он не заснул, едва опустив голову на подушку. Теперь же проходил час за часом, а сна не было ни в одном глазу. Ему казалось, будто до этого он и не жил.

Какое-то время он лежал на боку, а потом повернулся, стараясь не раскачать постель. Если бы все сложилось иначе, если бы они познакомились, когда были молоды, до того, как появился Клэренс и… Он снова перевернулся. С проблемами, для решения которых требовался недоступный ему опыт, он привык обращаться к отцу. Он и теперь обратился к нему и спросил: Что мне делать? И отец ответил: Не переступай черту, жди, пока полегчает. Совет хороший, но что, если так и не полегчает? На этот вопрос отцу, похоже, отвечать не хотелось. Но Ллойд знал, что, если бы у отца и нашлось для него решение, он бы им не воспользовался. Он снова перевернулся и теперь лежал на спине, и слезы благодарности стекали по лицу, бежали мимо ушей, по щетине на подбородке и впитывались в наволочку, пропахшую солнечным светом…

Сработал будильник и звонил насколько хватило завода, а он даже не шелохнулся. Сон, который так долго не приходил, наконец его одолел. Жена растолкала Ллойда, и ему показалось, будто он ей ответил, но на самом деле он просто молча сел в кровати, потянулся за спичками и зажег лампу, чтобы одеться при свете. В кухне, вытряхивая золу из решеток плиты, он вдруг осознал, что они теперь одни в целом свете. И обречены жить во лжи.

Ничего нельзя было исправить. Он не хотел не любить ее. Это же так просто. И вот с фонарем, качающимся в руке, он шагнул в темноту, как и всегда по утрам – как и в самое последнее утро своей жизни.

Клэренс и нанятый работник начали перетаскивать полные подойники в сарай, где стоял сепаратор, и, когда он за ними не последовал, Клэренс обернулся и спросил:

– Ты не пойдешь?

– Сегодня нет, – сказал он, но его и слушать не захотели.

Воспоминание о том, как они занимались любовью, марлевой повязкой стягивало разум, день и ночь.

Он ждал, пока она скажет, где они встретятся и когда. И восхищался предлогами, которые она изобретала, чтобы прийти к нему. Каким бы ни был этот предлог, он неизменно срабатывал. И даже если предлога не было вовсе, сходило и это. Он думал: «Если Клэренс неожиданно вернется с поля, а ее нет дома, он не станет ломать голову, где она, и не пойдет нас искать…» – но в то же время он думал и другое: «Нельзя так поступать с ним. Он этого не заслуживает».

Накидывая уздечку на голову лошади, он гадал, не поговаривают ли о них уже соседи.

– Клитус как-то странно смотрел на нас.

– Что значит – странно?

– Как будто мы стали ему чужими.

– Тебе мерещится, – сказала она и поцеловала его.

Он нашел у себя в кармане записки, которые она втайне от него туда подкладывала и которые могла обнаружить Мэри, просматривая одежду перед стиркой. Может, были и другие записки, которые он не нашел вовремя?

Он ждал, что жена вот-вот скажет что-нибудь, но она ничего не говорила.

Он собирался предупредить Ферн насчет записок и забыл.

Не было предела фальши и обману, как не было предела улыбкам, которые он