Зимние странники - Тоби Клементс

и пропахшую лошадьми. На ней спереди с одной стороны ряд круглых роговых пластинок (Кэтрин такие видит впервые), а на второй – обметанные прорези. Кэтрин в недоумении. Для чего это? Костюм топорщится на груди, в мужском платье ей не по себе. Всю жизнь она носила монашеские балахоны, а это новое облачение облегает ее тело в непривычных местах. Однако теперь, когда она избавилась от тяжелых юбок, движения ее менее стеснены, и Кэтрин рассчитывает, что в этой одежде ей будет тепло, если только она ноги не промочит.

С Томасом они снова сходятся на узкой улочке и пару мгновений рассматривают друг друга. Куртка у него синяя, штаны-чулки наполовину зеленые, наполовину красные. Куртка плотно облегает туловище: застегнута на пуговицы. Увидев это, Кэтрин наконец-то понимает, что это за костяные диски на ее собственной куртке, и принимается неловко вставлять их в петли.

– Мужская одежда, – произносит она.

– Так безопаснее, – кивает Томас. – Искать будут каноника и монахиню.

Она тоже кивает. Но как-то неуверенно. Томас искоса поглядывает на нее.

– Зачем он это делает? – спрашивает Кэтрин, надевая фетровую шляпу, что ей дали. – Он не обязан быть столь добрым к нам.

– Должно быть, исполняет епитимью, – отвечает Томас. – Думает, если поможет нам, во Франции его ждет удача. И если он надеется извлечь выгоду из своей помощи, значит, наверное, мы можем с чистой совестью принять его дар благочестия?

Кэтрин видит, что Томаса тоже гложут сомнения.

– Так и так пришлось бы где-то добывать другую одежду, – убеждает она его, – иначе нам несдобровать.

На такой веский довод Томасу нечего возразить.

– Смотри, – говорит он, – я забрал это у Райвена. Пусть будет у тебя.

Он протягивает ей четки Элис. Кэтрин медлит, не решается их взять.

– Я ведь ее даже не знал, – добавляет Томас, вкладывая четки ей в руку.

Кэтрин не желает наживаться на гибели Элис, но она берет четки, через голову вешает их на шею и прячет под рубашкой. Какое-то мгновение ощущает на коже холод слоновой кости.

Продавец индульгенций, увидев их, хохочет.

– Не безупречно, – отмечает он, – но что есть совершенство?

Он протягивает им по паре коричневых кожаных башмаков. Они обуваются. Кэтрин оглядывает себя. И с трудом верит своим глазам.

– Боже всемогущий! – восклицает Томас. Он шевелит пальцами ног и широко улыбается. Кэтрин тоже раздвигает губы в улыбке, испытывая почти невыносимое блаженство. Ноги сразу начинают согреваться, и, хотя башмаки ей велики так, что шлепают по булыжникам, ходить в них гораздо удобнее, нежели в деревянных и уж тем более босиком.

– Благодарствуйте, господин, – выражает признательность Кэтрин. – Благодарствуйте за вашу доброту.

– Я лишь исполняю свой христианский долг, – отвечает продавец индульгенций. – Однако нам лучше здесь не задерживаться.

По рынку торопливо идут два монаха. За ними спешат другие, высыпавшие из какой-то церкви.

– Шляпу надень, – тихо напоминает Томасу продавец индульгенций, и тот быстро прикрывает свою выбритую макушку. Когда монахи идут мимо них, Кэтрин цепенеет, невольно затаивает дыхание. Один из монахов, рыжий, на вид выпивоха, пристально смотрит на ее пах, и она, чувствуя себя обнаженной, прячется за спину Томаса.

Монахи проходят, и они вместе с продавцом индульгенций идут за его мулом. Квестор расплачивается с мальчишкой, и по узкой дороге они следуют к склизкой от воды серой каменной пристани. Впереди под бескрайним бледным небесным пологом простирается море, на волнах покачиваются лодки и корабли самых разных размеров.

У Кэтрин от этого зрелища захватывает дух.

– Боже милостивый! – тихо охает она.

Всюду на пристани тюки шерсти, бочонки вина, бревна, мотки толстого корабельного каната и накрытые парусиной нагромождения бог весть чего, меж которыми снуют люди. В воздухе витают запахи соли, рыбьих потрохов и чего-то еще незнакомого.

Путники идут по пристани, пока не находят спокойное местечко у груды плетеных корзин конической формы, из которых в море сочится зеленая вода.

– Приглядите за мулом, – велит продавец индульгенций, – а я поищу капитана порта. Да, Томас, ты давай-ка постриги нашу сестру, чтобы она была больше похожа на Кита, а не на Кэтрин.

Так в одно мгновение из Кэтрин она превращается в Кита. У продавца индульгенций Томас заимствует нож и состригает ее волосы, роняя обрезки на землю у ее ног. Кэтрин не по себе, когда его пальцы дотрагиваются до ее головы. Она непроизвольно выгибает спину, поднимает плечи, словно старается избежать его прикосновения. Затем Томас садится, а она берет нож и принимается стричь его. Начинает медленно, пытается не дотрагиваться до Томаса, срезая его густые волосы, но потом понимает, что, если не будет придерживать пряди другой рукой, ничего не получится. Томасу, она чувствует, тоже неловко. В какой-то момент Кэтрин перестает стричь и осматривает рану у него над ухом. Немного счищает мазь и видит, что рассеченная кожа воспалена, синевато-багрового цвета.

Продавец индульгенций, возвратившись к ним, разражается хохотом.

– Святые на небесах! Он похож на умалишенного!

Кэтрин ничего не говорит, но тоже не может удержаться от смеха, глядя на пятнистую голову Томаса. Тот натягивает капюшон.

– Сэр, нашли корабль?

– Нашел. Каракка[39] «Мэри» отплывает в Кале со следующим приливом.

– В Кале?

– Да. Но вы не бойтесь. Капитан Кобэм с радостью согласился пристать в Сандвиче перед тем, как пересечь Узкое море. Сандвич находится в Кенте, и оттуда до Кентербери день пути пешком. Так что все, благодарению Господу, складывается как нельзя лучше. «Мэри», конечно, не настолько удобное судно, как мне хотелось бы, и капитан Кобэм довольно грубый человек, но ничего не поделаешь: non licet omnibus adire Corinthum. Не всякому дано побывать в Коринфе[40], как вы понимаете.

Продавец индульгенций вместе с Томасом возвращаются на рынок купить хлеба и чего-нибудь еще. Кэтрин остается среди корзин одна.

Это ее шанс. Она начинает рыться в тюках на спине мула, ищет мешок, в котором продавец индульгенций хранит деньги. Этот? С целебной мазью? Где он? Ей не удается его найти. Мучимая совестью, Кэтрин ненадолго прекращает поиски. Мимо ведет вереницу мулов парень с изуродованным ухом. Следом идет мужчина с мертвым барсуком в руках; вид у него несчастный.

Боже милостивый! В каком вьюке? Негнущимися пальцами она силится развязать узлы. Ага, вот. Наконец-то. Заветный сверток спрятан в грубом мешке – для маскировки. Сверток с мазью она вытаскивает как раз в тот момент, когда продавец индульгенций и Томас спешат назад. Они купили сыра, хлеба, мешок яблок, три бурдюка вина и даже сумели продать мула за приличную цену. Торопливо направляясь к ней, они постоянно оборачиваются, потому старик не успевает заметить, как она убирает в тюк