Зимние странники - Тоби Клементс

– Нам лучше не задерживаться, – говорит продавец индульгенций. – У монахов какой-то переполох, и, думаю, дело тут не в двух вероотступниках.

Он бросает взгляд на Кэтрин, и она отводит глаза. Старик качает головой, словно пытаясь избавиться от какой-то мысли, и она знает, что он догадался. Когда он расскажет Томасу?

– Пойдемте, – торопит их продавец индульгенций, и они спешат на поиски капитана Кобэма. Тот стоит, подбоченившись, и наблюдает, как длиннорылый портовый кран с ручным приводом опускает раскачивающийся на весу тяжелый ящик на палубу трехмачтового парусника.

Каракка «Мэри», судно с большой осадкой, в длину достигает около двадцати пейсов[41]. Кобэм, заметив, что к нему идут пассажиры, поворачивается и наблюдает за их приближением, не меняя выражения лица. Вблизи становится видно, что капитан – крепкий мужчина с рыжеватыми волосами и обветренным, задубелым лицом.

– Доброго вам дня, – приветствует он их, в шутку притрагиваясь к шляпе.

Его взгляд задерживается на Кэтрин, и она чувствует, как ее обдает жаром. Но в следующее мгновение он отворачивается и кричит работягам, управляющим краном, чтобы они погрузили тюки квестора. Тот особенно беспокоится за тюк, в котором спрятана мазь, и никому его не доверяет. Кэтрин замечает, как Кобэм приподнимает светлые брови, и ее сомнения насчет капитана перерастают в стойкую подозрительность.

– Держи свое оружие. – Продавец индульгенций вручает Томасу полэкс. – Лучше не оставлять его без призору.

Потом от торговца лошадьми приходит парнишка с мешочком денег, и, когда все вещи погружены на парусник, продавец индульгенций прощается с мулом, гладя животное по носу.

– Прощай, добрый друг, – говорит он со слезами на глазах, хотя мул смотрит на него совершенно невыразительно. – Может, еще и свидимся, когда я вернусь обновленным человеком.

Парнишка уводит покорного мула прочь, а Кэтрин вслед за продавцом индульгенций по сходням поднимается на судно. Она даже и не думает протянуть Томасу руку, хоть тот и предлагает свою помощь. И мгновением позже она вступает в неведомый мир, который колышется под ее ногами.

Самого настила почти не видно под мешками, бочками, тюками и всевозможными деревянными приспособлениями непонятного назначения. По краям лежат смотанные канаты, парусина, два огромных проржавевших якоря. В одном углу сидит на перевернутом ведре темнокожий человек, греет руки над тлеющим огнем, разведенным в центре широкой каменной плиты. Другие матросы, бездельничая у веревочных ограждений, рассматривают новоприбывших. Матросов человек семь или восемь, все жилистые, на вид – кровожадные дикари.

– Вы там вон располагайтесь, если ума хватает. – Кобэм кивает на дощатую дверь ниже палубы на корме парусника.

– Очень хорошо, – говорит продавец индульгенций. Он пробирается по палубе к указанной двери и с трудом ее открывает. В лица им ударяет жуткий смрад, еще более сильный, чем зловоние моря: дьявольская смесь блевотины и уборной.

– Ночью здесь на палубе чертовски холодно, – добавляет Кобэм с ухмылкой.

Снова начинает сыпать снег, на шляпе продавца индульгенций оседают жирные мокрые снежинки. Кэтрин смотрит на пристань, туда, где в сумеречной мгле исчезает мул. Парнишку, который уводит животное, останавливают два монаха в черном облачении. Бенедиктинцы.

– Давайте зайдем в каюту, – предлагает она.

– И то правда, – соглашается продавец индульгенций, перехватывая ее взгляд. – Ignis aurum probat, miseria fortes viros[42].

Свет в каюту проникает через щели в планках окна, пол сырой, на стенах – давно затвердевшая корка грязи. Продавец индульгенций закрывает за ними дверь. Они все задерживают дыхание.

– Нам нужно посидеть здесь до отплытия, пока корабль не увезет нас подальше от монахов, – говорит продавец индульгенций. Он смотрит через щель в окне.

– Или пока капитан не сдаст нас, – добавляет Кэтрин.

– Увы, – соглашается с ней старик, – похоже, он и впрямь готов мать родную продать. Но я заплатил ему только половину того, что с нас причитается. Пообещал, что вторую половину отдам после того, как он благополучно доставит нас в Кале, где меня, сказал я, встретят с деньгами товарищи по ремеслу. Он не выдаст нас братьям-монахам, пока не получит свои деньги, но, поскольку ему известно, что нас разыскивают, наше путешествие может быть сопряжено с еще большими трудностями и обойтись нам дороже, чем мы рассчитывали.

Они сидят в смрадной темноте, прислушиваясь к голосам извне. Наконец наступает тишина. Монахи, судя по всему, ушли.

– Хвала Господу, – вздыхает продавец индульгенций. В темноте видны только белки его глаз.

За дверью раздаются чьи-то шаги на трапе, крики, снова шаги и снова крики. Парусник внезапно вздрагивает, кренится, оживает. Кэтрин импульсивно хватает Томаса за руку и чувствует, как он цепенеет.

– Отчаливаем, – объясняет продавец индульгенций. Над ними на корме разносится зычный голос Кобэма, словно он подбадривает матросов: «Раз, два, взяли!»

Кэтрин отпускает руку Томаса как раз в то самое мгновение, когда продавец индульгенций прижимает к щекам ладони.

– Боже милостивый на небесах! – восклицает он.

– Что? Что такое?

– Мы не сделали подношения святому Николаю, – отвечает старик. – Не принесли ему дар, чтобы в путешествии нам сопутствовала удача.

Восточный ветер гонит большие волны с пенящимися гребнями, они перекатываются под караккой, приподнимая парусник и бросая его ближе к подветренному берегу. Капитан Кобэм, в низко надвинутой на лицо кожаной шляпе, стоит на кормовой палубе, широко расставив ноги, и бранится что есть мочи.

– Черти в преисподней! – ревет он. – Будьте вы прокляты!

Продавец индульгенций и Томас сидят на корточках рядом и, опустив головы между ног, ободранными ладонями цепляются за кренящийся борт.

– Мы разобьемся! – кричит старик, перекрывая вой ветра. – Нужно было заказать мессу, сотню месс.

Его снова рвет, и он вытирает рот тыльной стороной ладони. Роберта Дода тошнило всю ночь, и от натуги он обессилел. Лицо его пожелтело, глаза налились кровью, борода пропиталась слизью, которую не смывает даже дождь.

К вечеру он слабеет настолько, что не может сидеть. С помощью Кэтрин и юнги Томас переносит его в каюту и укладывает в грязный гамак.

– Пресвятые угодники, – стонет старик, – разве я мало страдал? Мне посоветовали принять целебную ванну. Сказали, это поможет. Я велел служанке – она хорошая девочка – утопить новорожденных щенков-фокстерьеров. Потом велел выпотрошить несчастных и, Jesu Christe, сварить из них суп. Да. Суп. Суп из собак. На целую ванну. В которой я мокнул четыре часа с двумя…

Все его существо снова сотрясает рвотный спазм, но наружу уже ничего не выходит: желудок пуст.

– …с двумя шкурами недавно освежеванных козлят. Одну положил на голову, другую – на грудь, чтобы не подхватить простуду. Мне сказали, что этого будет достаточно, что я исцелюсь, но куда там. Нет. Господь желает,