Французская эмиграция и Россия в царствование Екатерины II - Карл Карлович Миллер

Наружно между графом Прованским и графом д'Артуа установились хорошие отношения, но приближенные знают, что в действительности братья относятся друг к другу без особой симпатии. По вопросам политическим взгляды их нередко расходятся. На самом деле трудно представить себе двух братьев, более несходных и по внешности, и по характеру, чем эти два принца. Граф д'Артуа, стройный, изящный, подвижной, несомненно, обладал даром с первого раза очаровывать окружающих. Человек крайне поверхностный и пустой, он в молодости вел самый легкомысленный образ жизни, будучи одним из предводителей той золотой молодежи, похождения которой заполняли светскую хронику версальского двора. Обстоятельства выдвинули его на политическое поприще, и он с необыкновенной самонадеянностью взялся за дело, к которому совершенно не был подготовлен, уверенный, что он легко справится с мятежниками и скоро с торжеством вернется на родину. В нем было мало выдержки и последовательности, зато необычайное упрямство. Он упорно держался самых крайних, самых узкореакционных взглядов, высокомерно отстраняя советы более благоразумных лиц. «Он всегда говорил и никогда не слушал других, кроме как для того, чтобы выслушать похвалу своим взглядам или своему поведению». На словах он не отступал ни перед чем, но на деле у него по большей части не хватало мужества довести дело до конца, и в решительную минуту он предпочитал уклониться. Несмотря на убедительные призывы его сторонников, на которые он со своей стороны отвечал пышными фразами о своей готовности пожертвовать собой, как-то всегда выходило так, что ему что-либо препятствовало принять участие в активных выступлениях роялистов. Но в главах своих приближенных он оставался рыцарем, не запятнавшим себя ни одним компромиссом. Граф Прованский так однажды и выразился про своего брата, когда они разошлись по какому-то вопросу, и в совете колебались, чье мнение принять: «Какое же может быть сомнение, – сказал он не без иронии, – мой брат „чист“, а я – нет».

Действительно, граф Прованский был человек совсем иного склада. Смолоду тучный, отяжелевший, чрезмерно полнокровный и склонный к подагре, обладавший к тому же необыкновенным аппетитом, он уже в силу своих физических свойств был малоподвижен; к тридцати годам он уже не мог сесть на лошадь без посторонней помощи и ходил, переваливаясь с ноги на ногу. В то время как его младший брат порхал по Парижу в погоне за удовольствиями, он предпочитал заниматься у себя в кабинете или вести беседы преимущественно на литературные темы. Граф Д'Артуа был известным донжуаном, граф Прованский в юности совершенно не увлекался женщинами, а его позднейшие увлечения носили, по словам современников, довольно платонический характер. В королевской семье за ним давно установилась репутация самого умного из братьев, и когда Людовику XVI предлагали на разрешение какой-нибудь сложный вопрос, он с неизменным добродушием говорил: «Об этом нужно спросить моего брата, графа Прованского». Несомненно, он был умнее и гораздо образованнее своих братьев, но эта образованность носила особый характер – правильнее было бы ее назвать начитанностью. Он, главным образом, считался знатоком литературных вопросов, в особенности всех тонкостей стиля и стихосложения, гордился своим знанием латинских авторов, которых мог без конца цитировать, и любил щеголять своими «просвещенными» взглядами. Проникнутый сознанием своего достоинства, всегда ровный и спокойный, он в обращении был неизменно любезен, но крайне сдержан. В противоположность своему бесценному брату, он очень заботился о своей репутации и старался приобрести популярность среди широких слоев населения. Еще до революции, во время собрания нотаблей, в котором он принимал участие, он выказал готовность до некоторой степени пойти навстречу новым веяниям, да и впоследствии признавал необходимость известных реформ. Было ли это искреннее убеждение, или желание показать свой «просвещенный» образ мыслей, трудно сказать. Недаром император Иосиф II называл его «существом, не поддающимся определению». Уверенный в своих государственных способностях, он среди вынужденного бездействия лелеял честолюбивые мечты. Известно, что рождение дофина явилось для него большим ударом. Говорили, будто он был не чужд тому потоку пасквилей и сатирических песен и стишков про королеву, которые так много способствовали подрыву ее репутации. Впоследствии, когда авторитет короля поколебался, носился слух, будто он даже намеревался его устранить и провозгласить себя регентом, но это обвинение остается недоказанным. Среди известной части эмиграции в Кобленце он был встречен с недоверием. Самый факт благополучного бегства графа Прованского вызывал подозрения. Если ему удалось бежать, то не потому ли, что он находился в тайных сношениях с вожаками революции и выдал им тайну отъезда короля? В этом отношении шли еще дальше. «Мы знали, – рассказывает в своих записках эмигрант Прадель де Ламаз, – что прежняя ложа „Трех Братьев“ возобновила свои действия в Кобленце; шепотом передавали, что она продолжала оставаться в непосредственных сношениях с одной из важных лож Парижа, и называли даже имя того, который будто бы состоял корреспондентом графа Прованского; это был не кто иной, как изверг Робеспьер». Это, очевидно, совершенно вздорное обвинение характерно для той атмосферы, которая господствовала среди некоторых кругов эмиграции[11], Но и помимо таких нелепостей, граф Прованский давал достаточно поводов для нареканий: его осторожность, его желание путем дипломатических переговоров основательно подготовить замышляемое предприятие, казались по сравнению с беспечной стремительностью его брата, только излишней медлительностью, понапрасну тормозящей дело. Таким образом, в самом Кобленце создавалось как бы два течения, две разные группы.

Расхождение между обоими братьями еще усугубилось впоследствии ввиду различия их взглядов на вопросы иностранной политики. В то время как граф д'Артуа возлагал надежды на поддержку английского правительства, граф Прованский, относившийся к англичанам с большим недоверием и считавший их коренными врагами Франции, склонен был в своих политических расчетах опираться скорее на родственный испанский двор. Выражаясь современным языком, это были две разные политические ориентации.

Но, помимо этих двух групп, в эмиграции существовала еще третья, критически относившаяся ко всему, что происходило в Кобленце: это были герцог Конде и его приверженцы, находившиеся в Вормсе. Каждое из этих трех течений имело свой центр; такими центрами, согласно доброй старой традиции, являлись политические салоны; это были салон фаворитки графа Прованского, графини де Бальби, салон любовницы графа д'Артуа, графини де Поластрон, и салон подруги герцога Конде, герцогини Монакской.

Графиня Анна де Бальби была женщина чрезвычайно властная, энергичная и деятельная. Урожденная де Комон Ла Форс, она принадлежала к одному из стариннейших французских