Хюррем Хасеки Султан - Зохра

Она не оспаривала решения Сулеймана напрямую, но она тонко ставила под сомнение информацию или перспективы, представленные Ибрагимом. Она предлагала альтернативные взгляды, основанные на иной информации или на апелляции к его справедливости, его милосердию – качествам, которые она знала, были важны для него.

Ибрагим чувствовал это. Чувствовал, что между его словами и ушами Султана появилась некая завеса. Что решения, которые раньше казались очевидными, теперь подвергаются сомнению или откладываются. Он знал, откуда ветер дует.

Их противостояние достигло апогея во время одной из встреч, которая, казалось бы, должна была быть формальной. Ибрагим пришел во дворец, чтобы доложить Султану о подготовке к новому походу. Хюррем, пользуясь своим статусом Хасеки, имела право находиться в определенных помещениях дворца и иногда присутствовать при таких докладах, оставаясь в стороне.

Ибрагим говорил о количестве янычар, о маршрутах, о снабжении. Его голос был уверенным, его знания – глубокими. Это была его стихия. Он чувствовал себя непоколебимым столпом государства. Краем глаза он видел Хюррем, сидящую чуть поодаль, внешне внимательную, но он чувствовал ее незримое присутствие, ее „влияние“.

В конце доклада, когда Ибрагим уже собирался уходить, Сулейман, взглянув на Хюррем, задал вопрос, который, казалось бы, не имел отношения к военным делам:

– Ибрагим, что ты думаешь о назначении кадием в Амасью того человека, которого рекомендовал Лала Мустафа Паша?

Лала Мустафа Паша был одним из сторонников Ибрагима. Назначение кадия в Амасью – город, где традиционно находился старший Шехзаде – в тот момент, вероятно, еще Мустафа, было важным политическим шагом, укрепляющим позиции тех, кто контролировал Шехзаде. Это было явно дело рук Хюррем – она услышала о рекомендации Лалы Мустафы и, вероятно, посеяла сомнение в этом назначении в уме Султана.

Ибрагим почувствовал укол. Этот вопрос, заданный в присутствии Хюррем, был прямым вызовом его влиянию.

– Мой Падишах, Лала Мустафа Паша – верный слуга, – ответил Ибрагим, стараясь сохранить спокойствие. – И его кандидат…

– Я слышала, он… не отличается особой справедливостью, – тихо, но отчетливо произнесла Хюррем, не обращаясь напрямую к Ибрагиму, а глядя на Сулеймана. – Что говорят о нем люди на базарах, мой Повелитель?

Ибрагим сжал кулаки. Базары! Какое отношение к государственным делам имеют слухи на базарах, распространяемые неграмотными торговцами?! А главное – откуда Хюррем знает, *что* говорят на базарах?

– Хюррем, ты беспокоишься без повода, – холодно сказал Ибрагим, впервые обратившись к ней напрямую, но его голос был полон превосходства. – Государственные дела…

– Государственные дела касаются всех твоих подданных, Ибрагим Паша, – мягко перебила Хюррем, поднимая на него взгляд. В ее зеленых глазах не было страха, лишь стальная решимость и вызов. – А благополучие подданных – это забота Падишаха.

Ибрагим и Хюррем обменялись долгими взглядами. В этот момент завеса вежливости спала. Они увидели друг в друге не просто соперников, а врагов. Ибрагим видел в ней опасную выскочку, вмешивающуюся в дела, которые ее не касались. Хюррем видела в нем высокомерное препятствие на пути к безопасности и влиянию.

Сулейман сидел между ними, чувствуя нарастающее напряжение. Он любил Хюррем, ценил ее ум и свежий взгляд. Он доверял Ибрагиму как брату и опоре государства. Этот конфликт между двумя самыми важными для него людьми разрывал его.

– Достаточно, – произнес Султан, его голос был тихим, но властным. – Ибрагим, мы обсудим кандидатуру кадия позже. Ты можешь идти.

Ибрагим низко поклонился Султану, бросил на Хюррем последний холодный взгляд и вышел. В его шагах чувствовалась сдержанная ярость.

Когда дверь за ним закрылась, Хюррем повернулась к Сулейману.

– Я… я не хотела вызывать его гнев, мой Повелитель, – тихо сказала она, хотя внутри торжествовала маленькая победа.

Сулейман устало посмотрел на нее.

– Я знаю, Хюррем. Но ты должна быть осторожна. Ибрагим… он моя правая рука. Он предан.

– Я знаю, мой Лев, – сказала Хюррем, подходя к нему и нежно касаясь его руки. – Но преданность Падишаху… и преданность самому себе… иногда эти вещи расходятся.

Она не сказала больше ни слова об Ибрагиме. Но зерно сомнения было посеяно.

Битва за влияние только набирала обороты. Хюррем, Хасеки Султан, управляющая из сердца Гарема, и Ибрагим Паша, Великий Визирь, управляющий государством из Дивана – две могущественные фигуры, чьи пути неизбежно сталкивались. И в этой схватке, где оружием были слова, интриги и влияние на единственного человека, стоящего над ними, победитель мог быть только один.

Глава 6: Плетение Сетей. Интриги Против Паши.

Статус Хасеки Султан был щитом и мечом Хюррем одновременно. Щитом, потому что дарованный Султаном титул, уникальный для бывшей рабыни и законной жены, делал ее положение практически неприкосновенным для прямой атаки. Мечом, потому что этот статус давал ей не только неслыханную власть в Гареме, особенно после смерти Валиде Султан, чьи обязанности она фактически взяла на себя, но и доступ к уху и разуму самого Падишаха.

Однако даже этот титул не мог защитить ее от врага, равного Султану по влиянию, если не по титулу – Великого Визиря Ибрагима Паши. Ибрагим, "брат" Сулеймана, его друг детства и самый доверенный советник, смотрел на Хюррем с нескрываемым презрением. Для него она была чужеземкой, рабыней, разрушившей священные традиции Османской династии своим браком и своим растущим влиянием. Он видел в ней угрозу не только своему положению, но и самому величию Империи, основанному на строгом порядке и традициях.

Конфликт между ними был неизбежен и обострился до предела. Ибрагим открыто демонстрировал свое пренебрежение к ней, ее детям, ее статусу. Он поддерживал Шехзаде Мустафу, сына Махидевран, как единственного законного наследника, игнорируя или принижая сыновей Хюррем. Он считал себя незаменимым, столпом Империи, стоящим выше всех, включая, как казалось Хюррем, даже самого Султана.

Хюррем понимала, что прямое противостояние с Ибрагимом, открытое обвинение его перед Сулейманом, было бы самоубийством. Султан любил Ибрагима, доверял ему безоговорочно. Свидетельства других, даже самые веские, могли быть отвергнуты как происки завистников. Ее собственное слово, слово женщины, даже Хасеки, могло быть воспринято как ревность или женские интриги.

Ее стратегия должна была быть иной. Не прямой удар, а медленное, незаметное плетение сетей. Сетей сомнения, подозрения, недовольства в разуме Сулеймана. Она должна была использовать свою уникальную близость с ним, чтобы подточить фундамент его доверия к Паше.

Первым делом Хюррем начала активно собирать информацию. Ее сеть служанок и евнухов в Гареме, которая росла вместе с ее статусом, стала ее глазами и ушами. Она слушала сплетни, пересказы разговоров, которые доходили до Гарема из внешней части дворца, из Дивана, из